Вход

Феномен Кавказа в русской литературе

Контрольная работа по литературе
Дата добавления: 02 августа 2003
Язык контрольной: Русский
Word, rtf, 207 кб (архив zip, 29 кб)
Контрольную можно скачать бесплатно
Скачать
Не подходит данная работа?
Вы можете заказать написание любой учебной работы на любую тему.
Заказать новую работу





ФЕНОМЕН КАВКАЗА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ



Около двух столетий назад как одна из важных и волну­ющих тем возникла в русской литературе тема Кавказа. С самого начала встреча с феноменом Кавказа обернулась для русской литературы не просто освоением доселе неведомого внешнего объекта, а диалогом, без которого уже не представимо само ее внутреннее развитие, как не представим и сам ее облик без пушкинского "Кавказского пленника", лермон­товского "Демона", толстовских "Казаков" и "Хаджи-Мурата".

Думается, одно то обстоятельство, что в жизни мы стали ныне свидетелями, если не участниками, нового этапа взаи­моотношений России и Кавказа, говорит об актуальности попытки осмысления некоторых значимых страниц истории, связанных с упомянутым "феноменом Кавказа" в русской литературе.

Считается, что Пушкин первый в русской поэзии вопло­тил в "Кавказском пленнике" (1820—21 гг.) тему Кавказа не по чужим рассказам, а опираясь на непосредственные впечатления (жил на Кавказских минеральных водах в июне-августе 1820 г.). Была тенденция в нашем литературо­ведении 20-х гг. относить "южные поэмы" Пушкина к "бай­роническим" (влияние "восточных поэм" Байрона) и в этом, прежде всего, видеть их значение. Но сам Пушкин ценил в поэме именно отражение кавказской жизни. В1829 г. во время новой поездки на Кавказ, по пути в Арзрум, на одной из станций Военно-Грузинской дороги записал: "Здесь нашел я измаранный список "Кавказского пленника" и, признаюсь, перечел его с большим удовольствием. Все это слабо, молодо, неполно; но многое угадано и выражено, верно". А в черновом варианте "Путешествия в Арзрум" добавлено: "Сам не понимаю, каким образом мог я так верно, хотя и слабо, изобразить нравы и природу виденного мною издали".

В "Кавказском пленнике" знаменателен одический "Эпи­лог", поэт обещает воспеть:

...тот славный час,

Когда, почуя бой кровавый,

На негодующий Кавказ

Подьялся наш орел двуглавый;

Когда на Тереке седом

Впервые грянул битвы гром

И грохот русских барабанов,

И в сече, с дерзостным челом,

Явился пылкий Цицианов;

Тебя я воспою, герой,

О Котляревский, бич Кавказа!

Куда ни мчался ты грозой —

Твой ход, как черная зараза,

Губил, ничтожил племена...


Дальше в "Эпилоге" апофеоз:

Но се — Восток подъемлет вой!..

Поникли снежною главой,

Смирись, Кавказ: идет Ермолов!


(Это уже начало собственно Кавказской войны, не с персами и турками, а с горцами, начавшейся после назначе­ния Ермолова наместником Кавказа, осенью 1816 г.).

Но у Пушкина, наряду с Цициановым, Котляревским, Ермоловым, прославлен в поэме и "черкес" за воинствен­ность. Поэт восхищается тем, что он ("черкес") "гроза беспечных казаков", "исполнен огненной отваги", тем, что "кровавый след за ним бежит" и т.д., а пленник, оказавшись в плену:

Кругом обводит слабый взор...

И видит: неприступных гор

Над ним воздвигнулась громада,

Гнездо разбойничьих племен,

Черкесской вольности ограда.


Ясно, что здесь поэтический восторг перед "гнездом раз­бойничьих племен" сильнее авторского сострадания к "пле­меннику". Важно значение строк: "черкесской вольности ограда" в контексте самой поэмы и в более широком исто­рическом контексте кавказской войны (Ср.: в "Записках Алексея Петровича Ермолова": "Ниже по течению Терека живут чеченцы, самые злейшие из разбойников, нападаю­щих на линию, [...]. Чечню можно справедливо назвать гнездом всех разбойников").

В классическом труде В.М.Жирмунского "Байрон и Пуш­кин" (1924) была, в частности, детально прослежена судьба той разновидности русской "байронической" поэмы, которая началась "Кавказским пленником" А. С. Пушкина, а; затем под­верглась тиражированию и превратилась в набор банальных литературных штампов под пером его эпигонов. В своем роде не менее интересны, но гораздо менее исследованы отзвуки пушкинского "Кавказского пленника" в более позднюю эпоху русской литературы, когда речь уже идет не о серьезной ори­ентации на традицию романтической поэмы, а об игре с тра­дицией, о полемическом отталкивании от нее. (Л.Н.Толстой – рассказ "Кавказский пленник", Н.С.Лескова в "киргизском эпизоде" повести "Очарованный странник", поэма Н.Муравьева "Киргизский пленник" (1828)).

Романтически эффектная тема пленения европейца "ди­ким" ("татарским") племенем, прочно связавшаяся в сознании читателей и критиков жанром романтически поэмы, постепенно уходила в прошлое вместе с упадком самого жанра.

Очень важен здесь уже исходный момент — то, каким обра­зом герой оказывается в “диком", чуждом для него окружении.

В пушкинском "Кавказском пленнике" мотивировка основ­ной сюжетной ситуации, казалось бы, совершенно очевидна: черкесы захватывают героя в плен. Но почему пушкинский Пленник вообще оказывается на Кавказе? Что его туда влечет? (Ведь, как отмечалось исследователями, он не офицер, а путник,— значит, его пребывание на Кавказе нельзя объяснить долгом службы). Как явствует из текста поэмы, Пленник, разочаровавшись в светской жизни, бежит в далекий край потому, что его влечет туда веселый призрак свободы, и потому, что он надеется успокоить там воспоминание о несчастной любви.

Обязательным мотивом для романтической поэмы на дан­ный сюжет была любовь красавицы-дикарки к пленнику. У Пушкина этот мотив был наполнен серьёзным смыслом: рисуя отношения Черкешенки и Пленника, поэт размышлял о проблеме "естественного" человека и человека "цивилизован­ного", о губительном вторжении современной цивилизации и современных страстей в патриархальный мир.

В 1829 г. Пушкин делает важный шаг в преодолении воинственного романтизма и одической патетики. В стихо­творении "Кавказ" ("Кавказ подо мною") в предпоследней строфе читаем:

А там уж и люди гнездятся в горах,

И ползают овцы по злачным стремнинам,

И пастырь нисходит к веселым долинам,

Где мчится Арагва в тенистых брегах,

И нищий наездник таится в ущелье,

Где Терек играет в свирепом веселье;


Это — обобщающий взгляд: "люди" Кавказа представле­ны "нищим наездником", "пастырем". Сама панорама Кав­каза как на школьном макете — взгляд поэта опускается сверху вниз и видит одновременно и Арагву и Терек. Даль­ше в стихотворении заключительная строфа о Тереке и уже после нее и после даты, проставленной под стихотворением, Пушкин дописал четыре строки (ненапечатанные); сравни­вая Кавказ с Тереком, который "воет" как зверь в клетке, поэт пишет:

Так буйную вольность законы теснят,

Так дикое племя под властью тоскует,

Так ныне безмолвный Кавказ негодует,

Так чуждые силы его тяготят...


В этих строках обнаруживается гениальная глубина реа­листического понимания народа и исторической ситуации.

Следующий шаг Пушкина в осмыслении Кавказа — поэ­ма "Тазит". Тот же 1829 г. Она написана в тех же Мине­ральных водах, что и "Кавказский пленник", теперь уже по пути из Арзрума домой (опубликована после смерти поэта в 1837 г.). Герой поэмы Тазит отказывается от бытовавшего веками кровомщения у горцев, тем самым он выпадает из традиционной горской героики. Не может убивать, грабить, мстить, не может проливать кровь. В то же время сама жизнь народа, быт, воинская обрядность в поэме даны го­раздо лаконичней, выразительней, предметней, чем в "Кав­казском пленнике". Горцы здесь не общекавказские "черке­сы" (как в "Кавказском пленнике"), а конкретная народ­ность "адехи" (абадзехи, адыгейцы). Самое удивительное в поэме то, что Пушкин в ней предвосхищает проблематику поэм Важа Пшавела 1880—90 гг.— "Алуда-Кетелаури", "Змееед", "Гость и хозяин",— герои которых тоже восстают так или иначе против общинной героики с ее обязательным кровомщением, жестокими обычаями и в то же время не



Могут (как и сам поэт) без этой героики обойтись. Отмечен­ная перекличка между Пушкиным и Важа, ее генетическая или типологическая природа — один из примеров той важ­нейшей проблематики взаимодействия, духовного диалога литератур России и Кавказа, которая в нашей литературе на деле почти даже не поставлена.

Тазит вызывает горячие споры, сталкивая по­рой совершенно диаметральные взгляды на природу конфликта и характеров. Такая полемика имеет давнюю историю, начало ко­торой связано еще с именем В.Г.Белинского. Именно он указал впервые на то, что в основе конфликта поэмы лежит «вечная борьба» «новых тенденций с устаревшими консервативными представлениями. Б.В.Томашевский как бы вносит свое уточнение в опре­деление характера конфликта, отмечая столкновение в нем «двух моральных систем». Г.Турчанинов пишет практически о том же, когда настаивает на столкновении в произведении «между старыми феодально-патриархальными формами черкесской жизни и быта и тем новым, что неодолимо входило в быт и культуру черкесов благодаря всерастущему сближению их с более передовой и развитой культурой русских». Он ссылается на то, что из черновых набросков пушкин­ских планов ясно желание поэта связать Тазита с христианством, т.е. столкнуть христианство и мусульманство. Все эти суждения с той или иной долей полноты укладываются в рамки бинара «Запад-Восток», если вспомнить традиционно сложившееся в русском художественном сознании название Кавказа — «Русский Восток».


Любопытно отметить, что второй узел дискуссии вокруг поэмы «Тазит» связан с ее художественной структурой. С одной стороны, есть устоявшийся взгляд, что «это реалистическая поэ­ма с очень глубокой и серьезной проблематикой», с другой — «преобразованная романтическая поэма», «поэма-перевертыш». Ес­ли исходить из довольно прочной взаимосвязи художественной структуры поэмы с романтической традицией, то столкновение «Запад-Восток» и здесь выступает довольно явственно. Нетруд­но вычленить в «Тазите» операции, связанные с функционирова­нием бинарных оппозиций как единиц мышления, установить со­ответствия между общей и более конкретными оппозициями:

Восток — Запад

черкес — христианин

зло — добро

свой — чужой

хитрость — непокорство

Такой ряд можно продолжить без особого напряжения, опираясь на движение сюжета поэмы.


Уже у Лермонтова пушкинский "нищий наездник" обре­тает имя: Казбич, Азамат, Бела. В "Герое нашего времени" они даны крупным планом, с тонким, при всем лаконизме, психологическим измерением.

Далее — Л.Толстой. "Хаджи-Мурат" — вершинное до­стижение русской классики в плане воссоздания образа че­ловека из стана врага, аварца Хаджи-Мурата — главного героя повести, воссоздания горской жизни с ее реалиями. Здесь кавказец Хаджи-Мурат, в отличие от Белы, Азамата, Казбича, образ мирового звучания.

В позднем творчестве писателя присутствует антитеза между красотой природы и уродливость всех людских отношений. Эта антитеза содержится и в повести "Хаджи-Мурат". Толстой со свойственной ему обстоятельностью описывает летние полевые цветы, точно и тонко характеризует их признаки и свойства, вызывая у читателя глубокое чувство любования жизнью, ”чудной природой” с её многообразной красотой. Но красоте дикой природы снова противопоставлены действия “культурного человека” – “разрушительное существо” человек, “для поддержания своей жизни” уничтожая “разнообразные живые существа, растения”, разрушает и красоту природы: среди мертвого чёрного поля остался только один цветок – репейник, в упорной борьбе с человеком отстоявший свою жизнь.

По мере развития противопоставление усиливается, резко обозначается антитеза: красота природы – вражда и жестокость людей. В XVIII главе мы узнаём о том, что Хаджи-Мурат решил бежать от русских в горы, чтобы спасти семью от расправы Шамиля. Но вырваться из плена можно было только рискуя собственной жизнью. И снова деспотизму людей, поставивших Хаджи-Мурата в безвыходное положение, противопоставлена красота южной природы. Хаджи-Мурат идёт к своим нукерам, чтобы исполнить смелое, но страшное решение. ”Как только он вышел в сени с отворенной дверью, его охватила росистая свежесть лунной ночи, и ударили в уши свисты и щелканье сразу нескольких соловьев из сада, примыкавшего к дому”.

Поэтический образ соловья выполняет в повести роль авторской оценки и, в сущности, заменят непосредственное авторское осуждение жестокости испорченных цивилизацией людей.

Во время приготовления к побегу и неизбежному бою свист сабель перемешивается со свистом соловьёв: “Потом всё затихло, и опять слышалось соловьиное чмоканье и свист из сада…”

В XXV главе, повествующей о гибели Хаджи-Мурата вновь возникает эта антитеза. Хаджи-Мурат и его нукеры, спасаясь от врагов, въезжают на “остров распустившихся кустов”. Повторяющиеся детали – лунный свет и щелканье соловьёв. “Молодой месяц, светивший сначала, зашёл за горы.“ “Но когда затихли люди, соловьи опять защелкали…”

Делам жестоких людей-“охотников”, стоявших в пороховом дыму после убийства Хаджи-Мурата, противостоит прекрасная жизнь природы в её неизменной красоте: “Соловьи, смолкнувшие во время стрельбы, опять защелкали”.

С именем Лермонтова и Толстого связан тот аспект "кав­казской темы", который, хотя и сопрягается с отображением кавказской действительности в русской литературе, но за­ставляет прежде всего задуматься о Кавказе не в роли "отображаемого" объекта, а в роли исторической реально­сти, воздействующей на самою русскую литературу.

Мережковский в статье "Лермонтов. Поэт сверхчеловече­ства" (1909) писал: "Валерик" — первое во всемирной ли­тературе явление того особенного русского взгляда на войну, который так бесконечно углубил Л.Толстой. Из этого гор­чичного зерна выросло исполинское древо "Войны и мира".

Сходство "Валерика" с "Набегом" Толстого очевидно. Мирные татары здесь и там. Вся обстановка — реализм подробностей. Знаменитое рассуждение Лермонтова "Я ду­мал: жалкий человек. Чего он хочет!.. Небо ясно. Под небом места много всем. Но беспрестанно и напрасно. Один враждует он — зачем?" — повторяется у Толстого так:

"Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом?" Подобное сходство прослеживается как в "Валерике" и "Набеге", так и в "Герое нашего времени" и в "Войне и мире". Печорин говорит о Грушницком, идущем в бой, размахивая руками: "что-то это не русская храбрость". Л.Толстой повторяет эти слова почти дословно, говоря о Розенкраце в "Набеге". Далее — Максим Максимыч и капитан Хлопов. Толстой пишет о капитане Хлопове: "Высокая черта русской храбро­сти — боязнь, сказав великое слово, этим самым испортить великое дело". В общем: скромная непоказная храбрость без фраз и жестов. Таковы "усачи седые" в "Валерике", таковы "старики" — солдаты в "Бородине" ("Ворчали старики") и таковы у Толстого не только капитан Хлопов, но и капитан Тушин в "Войне и мире". (Сам Толстой, как известно, говорил, что "Бородино" есть "зерно" "Войны и мира"). Но первичен для художественного выявления такого "особенно­го русского взгляда на войну" и для Лермонтова и для Толстого был, конечно, их непосредственный личный воен­ный опыт кавказской войны (к Крымской войне у Толстого такой взгляд в основном уже сложился). Объективно именно кавказская война, тянувшаяся десятки лет (Максим Максимыч служил еще "при Алексее Петровиче", Ермолове, т.е., до 1826 г.), давала Лермонтову возможность постичь такой сурово-будничный, прозаический характер войны (хотя ко­нечно, и его "Бородино" в этом смысле было прорывом в реализм), в отличие от героико-поэтической "грозы двенад­цатого года" и последующих триумфов русской армии в Европе в 1813—15 гг.

Таким образом, переплетение русской и кавказской исто­рии дало русской литературе целую галерею образов: Мак­сим Максимыч — Хлопов — капитан Тушин. Таково влия­ние Кавказа как жизненной реальности. Встает вопрос: как его анализировать и оценивать?

Попытаемся рассмотреть два-три аспекта.

"Тема Кавказа" в русской литературе это не только отражение (воссоздание, воспроизведение) кавказской жиз­ни, тех или иных ее сторон, это и сложившееся представле­ние о феномене Кавказа, выступающее в роли некой много­гранной словесной символики, служащей изобразительно-вы­разительным средством для изображения и выражения от­нюдь не только кавказской действительности (может быть, в этом случае лучше говорить не о теме, а о мотиве Кавка­за?), т.е. кавказская тема выступает не только в роли "означаемого", но и в роли "означающего", если прибегнуть к структуралистской терминологии.

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял"

('Демон').

Кавказ и есть этот "алмаз" с множеством "граней" в венце русской культуры и литературы.

В иных своих аспектах литературная "тема Кавказа" оборачивается неотрывной темой самой русской жизни и русской судьбы — так распорядилась история. Один из со­временных примеров амбивалентного проявления кавказской темы с ее прямо противоположными "гранями". С одной стороны — образ Сталина, например, в романе Солженицы­на "В круге первом" с его грузинским акцентом, отражающимся даже в речи Поскребышева ("Ось Сарьоныч" вместо "Иосиф Виссарионович"), Или в знаменитой эпиграмме Мандельштама:

Мы живем под собою, не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А коль хватит на полразговорца,

Так припомним кремлевского горца.


Или у Виктора Бокова;

Помню маленький, серенький, скучный

Дождь осенний, грибы и туман,

Забываю про тесный наручник,

Про тебя, смуглокожий тиран.


С другой стороны, та же "Кавказская тема" (мотив) может означать (символизировать) диаметрально противопо­ложное.— Не палача и тирана, а жертву палачества и тирании.

В известном стихотворении об алфавитах (русский, ев­рейский, грузинский и т.д.) А.Кушнер пишет:

А вот грузинский алфавит,

На черепки мечом разбит

Иль сам упал с высокой полки.

Чуть дрогнет утренний туман,

Илья, Паоло, Тициан

Сбирают круглые осколки.


Пронзительность этих строк обеспечена общепонятностью ключевых слов-символов. ("Илья" — Илья Чавчавадзе, убит в 1908 г.; "Паоло, Тициан” — Паоло Иошвили, Тициан Тобидзе — погибли в 1937 г.). "Круглые осколки" — гра­фика, округлость букв грузинского алфавита. Понятность приведенных выше строк означает, что все это уже вошло в сознание русской читательской аудитории, вошло в жизнь.

Вообще каким образом оценить влияние Кавказа как жизненной реальности на русскую литературу и русских литераторов, в частности, если Кавказ для них это и место ссылки, изгнания, и часто — отдушина, якорь спасения, где можно найти хоть какой-то приют от гонений на родине (вспомним лермонтовское: "Быть может, за хребтом Кавка­за, укроюсь от твоих пашей" или приезд Пастернака в 1958—59 гг. в Тбилиси в разгар травли после издания "Доктора Живаго"). Как оценить влияние Кавказа на Есе­нина на его знаменитый цикл "Персидские мотивы", написанные не в Персии, куда его не пустили, а в Баку? Или такой интереснейший эпизод из кавказских литературных связей русской литературы.

В октябре 1837 г. Александр Одоевский наконец-то пере­водится вместе с некоторыми другими декабристами из си­бирской каторги рядовым на Кавказ (резолюция Николая I). По дороге, при виде станицы журавлей, летящих на юг, он пишет стихотворение "Куда несетесь вы, крылатые стани­цы?" (На ближней станции декабрист Назимов, сосед Одо­евского по экипажу, записывает это стихотворение). Смысл его: тоже на юг, как и мы. Но нам, не все ли равно, где погибать. Какая разница:

Что нас не Севера угрюмая сосна,

А южный кипарис своей покроет тенью?

И что не мерзлый ров, не снеговой увал

Нас мирно подарят последним новосельем;

Но кровью жаркою обрызганный чакал

Гостей бездомный прах разбросит по ущелью.


Тогда же, в конце 1837 г., Одоевский знакомится на Кавказе с Лермонтовым, дружит с ним, служит вместе с ним в Нижегородском полку Караагач (под Тифлисом) до конца года, т.е. до отъезда Лермонтова в Россию. Здесь же, в Тифлисе, Одоевский пишет стихотворение "Брак Грузии с Русским царством", датированное 12 апреля 1838 г. Смысл стихотворения: много было "женихов у девы чернобровой, черноглазой".... "Грузии! дочери и зари, и огня", но выбра­ла она русского "исполина"... . Конец стихотворения:

Прошлых веков не тревожься печалью,

Вечно к России любовью гори,—

Слитая с нею, как бранною сталью

Пурпур зари.


Пафос стихотворения, помимо всего прочего, свидетельст­вует о том приподнятом духе, который владел поэтом с переездом из Сибирской ссылки на Кавказ (забыт "обрыз­ганный жаркой кровью чакал" и "бездомный прах"), В данном случае хочется обратить внимание на другое. В октябре 1837 г. Николай I в бытность свою в Тифлисе про­щает Лермонтова, переводит его в лейб-гвардии Гроднен­ский гусарский полк, стоящий под Новгородом. В декабре 1837 г. по дороге в Россию, под Владикавказом Лермонтов пишет знаменитое :

Спеша на Север из далека,

Из теплых и чужих сторон Тебе,

Казбек, о страж востока.

Несу я ,странник , свой поклон.


Конец стихотворения заключает в себе следующий смысл — если на родине мои друзья умер­ли или не узнают меня:

О если так! своей метелью,

Казбек, засыпь меня скорей

И прах бездомный по ущелью

Без сожаления развей.


Лермонтов прямо заимствует у Одоевского подчеркнутые строки.

В марте 1838 г. во время офицерской пирушки на стан­ции Спасская полесть Московской шоссейной дороги (в 10 верстах от стоянки Гродненского полка) на проводах Цейдлера, сослуживца по гвардейскому Гродненскому полку, Лермонтов пишет экспромт:

Русский немец белокурый

Едет в дальнюю страну,

Где косматые гяуры

Вновь затеяли войну.

Едет он томим печалью

На могучий пир войны,

Но иной, не бранной сталью

Мысли юноши полны.


"Сталь" в лермонтовском стихотворении это жена диви­зионного командира Софья Николаевна Стааль фон Гольш-тейн, в которую был безнадежно влюблен и от которой уезжал в "дальнюю страну" Цейдлер. Строка "не бранной сталью" еще одна явная реминисценция из Одоевского. Это наводит на мысль о том, что издатели поэта неправильно ставят дату под выше указанным стихотворением (12 апреля 1838 г.). Скорее всего, оно было написано не позднее декаб­ря 1837 г., еще в бытность Лермонтова в Грузии.

Из "Сибирских руд" — на Кавказ, с Кавказа — на Север (в Новгород), из Новгорода снова на Кавказ — вот что переплелось в этом поэтическом узле реминисценций. Велика Россия и Кавказ в ней, и наказание (место ссылки для Лермонтова), и знак милости (перевод из Сибири для Одоевского), и страна обетованная (для добровольно едущих туда служить гвардейцев вроде Цейдлера), и поэтическая родина, как для Якова Полонского, создавшего множество чудесных лирических стихотворений, повестей и рассказов в годы своей службы в Тифлисе (1846—51), да и после, по воспоминаниям, например, стихотворение 1870 г. "Н.А.Гри­боедова".

В августе 1839 г. Одоевский умирает от тропической лихорадки в действующей армии на берегу Черного моря, и Лермонтов в знаменитом стихотворении "Памяти А.И.Одоев­ского" сплетает ему венок на могилу все из того же Кавказа.

И вкруг твоей могилы неизвестной

Все, чем при жизни радовался ты,

Судьба соединила так чудесно:

Немая степь синеет и венцом

Серебряным Кавказ ее обьемлет;

Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,

Как великая склонившись над щитом

Рассказом волн кочующих внимая

А море Черное шумит не умолкая.


Если вернуться к теме Кавказа в прямом смысле, то надо будет, видимо, отметить, что с 1815 по 1853 г. (конец наполеоновских войн — начало Крымской войны) кавказ­ская война самое заметное постоянное событие, нарушающее спокойное течение российской истории, если не считать, конечно, таких "разовых" внутренних потрясений, после которых "полный гордого доверия покой" воцарялся, каза­лось бы, еще уверенней, как декабрьское восстание 1825 г., польское восстание 1830—31 гг., и такого внешнего "возму­щающего" толчка как революция 1848 г. в Европе.

Возможно поэтому духовное освоение Кавказа шло по нарастающей до Крымской войны. Пик — " Хаджи-Мурат" — начат в 90-х гг., но по впечатлениям первой поло­вины 50-х гг., навсегда запавших в душу и творческое со­знание Л.Н.Толстого.

Характерно, что в советское время как бы заново проис­ходит открытие Грузии и Кавказа. Знаменательно высказы­вание Пастернака начала 30-х гг. "Тогда Кавказ, Грузия, отдельные ее люди, ее народная жизнь явились для меня совершенным откровением. Все было ново, все удивля­ло...". И это "удивительное" родило до удивительного точную поэтическую формулу:

И мы поймем, в сколь тонких дозах

С землей и небом входят в смесь

Успех и труд и долг и воздух,

Чтоб вышел человек, как здесь.

Чтобы, сложившись среди бескормиц

И поражений и неволь,

Он стал образчиком, оформись

Во что-то прочное, как соль.


Тема Кавказа сейчас как никак актуальна. Это и антитеррористическая операция в Чеченской республике, и усложнение отношений с Грузией, в связи с введением визового режима. Возможно, если кто-нибудь из нынешних политиков вспомнил бы " Хаджи-Мурат" Толстого или другое произведение о взаимоотношении России и горцев, то можно было бы избежать многих ошибок.

© Рефератбанк, 2002 - 2017