Вход

Миф в основе романа (на примерах произведений «Божественная комедия» Данте, «Фауст» Гете и «Мастер и Маргарита» М.Булгакова)

Реферат по литературе
Дата добавления: 23 мая 2006
Язык реферата: Русский
Word, rtf, 227 кб (архив zip, 40 кб)
Реферат можно скачать бесплатно
Скачать
Данная работа не подходит - план Б:
Создаете заказ
Выбираете исполнителя
Готовый результат
Исполнители предлагают свои условия
Автор работает
Заказать
Не подходит данная работа?
Вы можете заказать написание любой учебной работы на любую тему.
Заказать новую работу



Министерство Образования Российской Федерации

Иркутский Государственный Лингвистический Университет

Кафедра Мировой Литературы











КУРСОВАЯ РАБОТА


ТЕМА: Миф в основе романа (на примерах произведений «Божественная комедия» Данте, «Фауст» Гете и «Мастер и Маргарита» М.Булгакова


Выполнил:

Научный руководитель:







Иркутск

2003


  1. Введение


Мифы и литературные произведения – интересные темы для обсуждения, мифы в литературных произведениях - ещё интереснее, но для того, чтобы разобраться во всём нужно для начала понять, что же такое миф, и что же такое литература.

Мифы – «это созданные народной фантазией рассказы о богах и героях.<…> Мифология возникает на низкой ступени общественного развития и служит для объяснения явлений природы и общественной жизни.»

Трудно переоценить влияние мифологии на возникновение литературы. «Для создателей мифология была не просто достоверной или истинной. У них и вопроса не могло возникнуть об истинности. Для первобытного человека мифология являлась объективной действительностью. Такой же, как для нас, например, знание о том, что в году 365 или 366 суток. Нам и в голову не приходит вопрос о том, так ли это на самом деле. Подобные знания кажутся нам как бы свойствами самих вещей, едва ли не природными явлениями. Это еще и потому, что мы не знаем автора. Но мифы - как раз анонимные произведения. Для первобытного человека они поэтому вообще не являлись произведениями. Они выступали его сознанием, его психическим состоянием, которое для него было и состоянием окружающего мира. Наконец, это было состояние массовое, коллективное, которое человек испытывал не поодиночке, а совместно. Одиночки и могли быть разрушителями мифологического сознания, они могли быть, скажем, теми художниками, которые уединялись, чтобы уйти из-под власти коллективного сознания и изобразить в каком-нибудь потаенном месте свое, а не общепринятое, видение мира, свое собственное сознание». Таким образом мифология оказала огромное влияние на искусство, а затем и на литературу, где из помимо мифологических сюжетов начали появляться воспевания общечеловеческих ценностей, начали появляться другие чувства от человеческой любви до чувства патриотизма и гордости за Родину.

Но этот переход от божественности к человечности проходил отнюдь не безболезненно. В средние века, к примеру, все литературные произведения должны были обязательно быть одобрены церковью для того, чтобы увидеть свет, и это было следствием ещё одного мифа. «С утверждением христианства языческие мифологические сюжеты постепенно вытесняются христианскими. Эти последние берутся не только из Библии и Евангелий, но и из фантастических «биографий» – «житий святых». Многие черты богов и героев языческой мифологии были перенесены на христианских святых, которые, подобно своим языческим прототипам, получили специфические функции: стали почитаться в качестве покровителей городов и профессий, охранителей посевов, стад и т.п. <…> Господство церкви и церковной идеологии в средние века почти исключало возможность появления в официальном искусстве светских сюжетов, хотя в народном искусстве подобные сюжеты не исчезали. Основные христианские мифы изложены в Библии, состоящей из Ветхого и Нового завета».

Становится понятно, зачем писатели средневековья описывали мифологические сюжеты в своих произведениях, но зачем же делали это авторы более поздних времён? Это нам и предстоит выяснить.




2.0. «Божественная комедия» Данте Алигьери


2.1. Средневековье и христианство в литературе – значимость мифа в «комедии».


Итак: «Божественная комедия» Данте. Мы уже знаем, чем обусловлено использование мифологического сюжета в этом произведении. Сюжет поэмы Данте типично средневековый. Это схолас­тическая аллегория, изображающая «хождение по мукам» — путь человеческой души от греха к праведности, от заблужде­ний земной жизни к истине богопознания. Именно этим сюжет­ным замыслом подсказано название поэмы: Данте назвал ее «комедией», так как в его время так называли произведения, имеющие мрачное начало и светлую оптимистическую развяз­ку. Что касается эпитета «божественная», то он появился позд­нее: его дало «комедии» потомство, выразившее этим свое вос­хищение поэтическим совершенством бессмертного творения Данте.


2.2. Беатричче и Италия – 2 основных плана.


На первый взгляд кажется, что ничего не должно отличать «комедию» от других произведений этой эпохи. Но почему же она известна больше чем эти самые произведения? Тем, что он, пожалуй, впервые смог вынести на суд публики гуманистические ценности сквозь жёсткую цензуру церкви. Верный давней клятве, Данте посвятил поэму Беатриче. Ее образ живет в «Комедии» как светлое воспоминание о ве­ликой, единственной любви, о ее чистоте и вдохновляющей силе. В этом образе поэт воплотил свои искания истины и мо­рального совершенства. Беатриче — образ-символ, образ - идея. Рядом с призра­ком умершей возлюбленной в «Комедии» встает другой об­раз — живой, трепетный, реальный. То образ родины поэта — Италии.

Беатриче и Италия — два спектра «Комедии», два основных ее плана: моральные искания поэта неотделимы от его мечта­ний о возрождении родины. Созданная в эпоху великого исто­рического перелома «Божественная комедия» отразила ярост­ную схватку двух миров, двух идеологий, двух культур. Старое и новое, архаичное и передовое, традиционное и новаторское переплелись в ней причудливым образом. И все это в броже­нии, становлении, в борьбе. Старое рассеивается на глазах, дает трещину за трещиной, а новое выступает еще в ветхом одеянии средневековой схоластики. Но страстная, ищущая мысль поэта одну за другой срывает обветшалые одежды, рвет оковы богословской догматики, рушит старые каноны и выхо­дит, на широкие просторы нового реалистического искусства.


2.3. Ад, рай и числилище.


Как же выглядит «Божественная комедия»? Каким же образом Данте смог показать то, что ему хотелось и не нарушить строгих церковных канонов? Многократное использование различных художественных приёмов, главным образом аллегории дало автору такую возможность. Давайте поближе рассмотрим архитектонику «Божественной комедии».

«Комедия», написанная в средневековом литературном жанре «видения», начинается картиной дремучего леса, в ко­тором заблудился поэт. В лесной чаще Данте обступили хищ­ные звери — лев, пантера, волчица. Поэту грозит гибель. И тут внезапно появляется перед ним старец, который отгоняет зверей и выводит его из грозной лесной чащи. Старец этот — великий римский поэт Вергилий. Его послала Беатриче, чья душа обитает в раю. Оттуда, с райских высот, умершая воз­любленная увидела опасность, которая угрожает Данте. Вер­гилий предлагает Данте следовать за ним и ведет его по за­гробному миру. Они проходят через ад и чистилище, где видят мучения осужденных грешников, и подымаются к вратам рай, где Вергилий покидает Данте. Ему на смену является Беатри­че. Она ведет Данте дальше, через райские сферы, где они лицезреют блаженство праведников на небесах. Возносясь все выше и выше, они достигают божественного престола, где поэ­ту предстает образ самого бога.

Лесная чаща, в которой заблудился поэт, — это аллегория жизненных катастроф и нравственных падений человека. Хищ­ные звери — гибельные человеческие страсти. Вергилий—зем­ная мудрость, направляющая человека к добру. Беатриче - божественная мудрость, которая ведет к нравственному очи­щению и постижению истины. Путь духовного возрождения человека лежит через осознание им своей греховности (стран­ствия по аду) и искупление этих грехов (путь через чистили­ще), после чего душа, очищенная от скверны, попадает в рай.

Сложная католическая символика проходит сквозь всю «Комедию», проникает все ее образы и мотивы. Каждый образ несет двойной, а то и множественный смысл. Автор вводит в поэму мистические эпизоды, таинственные видения, вещие сны, пророчества, знамениям/Композиция поэмы основана на сложной, мистической игре числами 3, 7, 10 и их сочетаниях. Магии этих чисел поэт придает особый, тайный смысл. Наи­большее значение придает Данте числу 3, которое положено в основу всей композиционной схемы «Комедии».(Поэма делится на три части: «Ад», «Чистилище», «Рай». В каждой части тридцать три песни (всего, вместе с первой, вступительной — сто песен). Принцип троичного членения выдержан и в сти­хотворном размере: «Комедия» написана терциной — трех­строчной строфой.

Те же традиции средневековой богословской мысли под­сказали Данте архитектонику изображенного в поэме загроб­ного мира. Следуя традиционной богословной схеме мирозда­ния, Данте изображает ад, как огромную воронку, уходящую к центру земли. Ад разделен на девять концентрических кру­гов. Чистилище — окруженная морем гора, имеющая семь уступов. В согласии с католическим учением о посмертных судьбах людей, Данте изображает ад местом наказания не­раскаявшихся грешников. В чистилище находятся грешники, успевшие покаяться перед смертью. После очистительных ис­пытаний они переходят из чистилища в рай — обитель чистых душ. Тонко разрабатывая типологию человеческих пороков, он отводит каждому четкое, точно определенное место в соответ­ствующих кругах ада или чистилища.


2.4. Цель «комедии»


Смысл, который Данте вложил в «комедию» уникален, поскольку он не только сочетает гуманизм с церковностью, но даже и отрицает её. Первая часть поэмы («Ад») создавалась в годы, когда в памяти Данте были еще свежи события флорентийской рас­при «белых» и «черных» гвельфов, и ее мрачные и грозные от­звуки заполняют всю кантику. Воскрешая трагические эпизо­ды борьбы в коммунах, поэт приходит к отрицанию всего строя городских республик, который неспособен обеспечить гражда­нам закон и справедливость, защитить их свободу и жизнь. " «Божественная комедия» запечатлела своеобразие классо­вой борьбы средневековья, которая, переплетаясь с борьбой религиозной, выступала нередко в форме ересей. За церковными расколами, за еретическими движениями того времени скрывался острый, непримиримый антагонизм социальных сил. борьба классов, политических партий, лагерей, групп. Это свое­образие получило образное выражение в эпизодах 8-го круга ада, где вместе с виновниками религиозных расколов автор поместил и сеятелей политических распрей, назначив всем hw одну и ту же казнь. Она символична: те и другие терзали и дробили тело родной земли, а ныне адские демоны рвут и рассекают на части их тела:

И все, кто здесь, и рядом, и вдали,

Виновны были в распрях и раздорах.

Среди живых, и вот их рассекли.

(«Ад», песнь XXVIII)

Но выступая против церковных расколов, обрекая на адские муки еретиков, Данте еще более беспощадно судил н гос­подствующую римско-католическую церковь. Разоблачение папства стало одной из ведущих тем «Божественной комедии». В ней нашел отражение всенародный протест против антина­циональной политики папской власти, ненависть народа к па­разитизму и стяжательству католического духовенства.

Пап и кардиналов Данте поместил в ад, среди лихоимцев, обманщиков, изменников. В Дантовых обличениях папства рождались традиции антиклерикальной сатиры эпохи Воз­рождения, которая станет разящим оружием гуманистов в борьбе против авторитета католической церкви. Недаром церковная цензура то и дело подвергала запрету отдельные части «Божественной комедии», и по сей день многие ее стихи вызывают ярость Ватикана.

Свое «видение» загробных сфер Данте строил, черпая об­разы, краски, звучания из мира живой природы. В обитель мертвых поэт принес свое восприятие жизни как вечного, не­умного движения, океана звуков и красок. Жизнь врывается в адскую бездну вихревым потоком, оглушает гулом, крика­ми, всплесками ярости, отчаяния, боли. Все здесь гудит, не­сется, клокочет. Воет адский вихрь, кружа в густом мраке ду­ши сладострастников (2-й круг ада). Вечно мчатся, не смея и на миг остановиться, «ничтожные» в преддверии ада. Бегут по адскому кругу насильники с такой быстротой, что «ноги их кажутся крылами». Текут двойным встречным потоком обольстители и сводники. Мечется снежная вьюга, пляшет огненный дождь, клокочет река Флегетон и, воя, обрушивается на дно преисподней.

Но есть в глубинах адской бездны страшная обитель ти­шины. Там вечный мрак и неподвижность смерти. То круг из­менников, предателей. Страна жгучего холода. Вечная мерз­лота, где мертвым зеркалом блещет ледяное озеро Коцит, зажав в своей остекляневшей глади вмерзшие тела.

Всю безмерность своего презрения к предательству, к из­мене, излил поэт в картине этой страшной казни — казни хо­лодом, мраком, мертвой пустыней. Он собрал здесь все разно­видности позорного порока. Предатели родины, предатели родных, близких, друзей, предавшие тех, кто им доверился... Холодные души, мертвые еще при жизни. Им нет пощады, нет облегчения, им даже не дано выплакать свою муку, потому что их слезы

...с самого начала,

В подбровной накопляясь глубине,

Твердеют, как хрустальные забрала.

(«Ад», песнь XXXIII)

Но муки предателей не трогают поэта. Зато какие вдохно­венные, какие гордые слова находит Данте, чтобы воспеть красоту и величие гражданского подвига! В 10-й песне «Ада» он создал героический образ флорентийского патриота — Фарипаты дельи Уберти, человека, чья преданность родине вовысила его над политической враждой и личными мститель­ными чувствами. Фарината был вождем гибеллинов. Когда в исторической битве при Монтаперти его партия одержала победу над гвельфами и гибеллинские вожди постановили разрушить Флоренцию — оплот гвельфизма, Фарината поклял­ся уничтожить каждого, кто посягнет на его родной город, и его мужество спасло Флоренцию.

Фарината осужден на казнь в раскаленной могиле, как еретик. Но огненная мука не выжгла из памяти патриота образ родины. Заслышав звуки флорентийской речи, подымается он из пламени — могучий, величавый — навстречу Данте, что­бы расспросить поэта о судьбе родного города. С гордостью вспоминает старый воин свой подвиг:

...я был один, когда решали

Флоренцию стереть с лица земли?

Я спас ее при поднятом забрале.

Ад», песнь X)

Той же светлой и вдохновенной кистью написан в поэме портрет Катона Уттического — римского патриота, отдавшего жизнь за республику. «Чистым духом», «величавой тенью» называет Данте благородного римлянина:

Его лицо так ярко украшалось

Священным светом четырех светил,

Что это блещет солнце — мне казалось. («Чистилище», песнь I)

Поэт хочет, чтобы все знали, к чему он стремится в поли­тике. Упорно, настойчиво ведет он читателя к мысли: только политическое единство может спасти Италию. Этой идее слу­жит весь художественный строй поэмы, вся мощь ее реалисти­ческих образов, все ее сложные символы и аллегории, несу­щие, наряду с философским, также и глубокий политический смысл.

В «Божественной комедии» получили образное воплощение мысли трактата «О монархии». Тема империи звучит уже в финальных песнях «Ада», в символической картине казни Кассия и Брута — врагов Римской империи. Вместе с христо­продавцем, предателем Иудой, на дне адской бездны их гры­зет в своей тройной пасти Люцифер.

Все песни «Чистилища» звучат боевыми гибеллинскими ло­зунгами. В финальной песне «Рая» поэт создал апофеоз Ген­риха VII, изобразив трон, ожидающий императора на небесах. в обители триединого божества. И однако, именно «Божест­венная комедия» показывает всю условность «гибеллинизма» Данте и глубокую связь политических воззрений поэта с соци­альными утопиями народа. Утопиями, в которых причудливо слилась смутные воспоминания о величии древнего Рима, иде­ализированный образ средневековой патриархальной старины и мистические мечтания об установлении «царства божия» на земле.

Народная основа политических исканий поэта полностью раскрывается в песнях «Рая», где под покровом христианской аллегории нашла воплощение мечта народа об идеальном, справедливом обществе, характерная для социально-мистиче­ских учений того времени,

В XV песне «Рая», изображая свою встречу с предком сво­им Каччагвидой, поэт вложил в уста старому рыцарю про­славление былой патриархальной Флоренции:

Флоренция, меж древних стен, бессменно

Ей подающих время терц и нон.

Жила спокойно, скромно и смиренно…

Такой прекрасный, мирный быт граждан,

В гражданственном живущих единенье,

Такой приют отрадный был мне дан...

(«Рай», песнь XV)

В этой картине «гражданственного единенья», мирной, счастливой жизни былых патриархальных нравов отражена мечта народа о жизни без политических распрей, без войн, без губительной власти золота.










3.0. «Фауст» Гёте


Одним из мотивов написания «Божественной комедии» была любовь Данте к Италии. Гёте же натолкнула на сюжет Фауста другая страна. Поездки по Германии привели Гете к замыслу «Фауста». Театр представлял историю о докторе Фаусте и Мефистофеле как веселую, иронически – сатирическую комедию. Но ведь это театр, и он всегда отражает мысли, думы, да и сам стиль жизни народа. Гете обратился к письменным источникам – хроникам и преданиям. Из хроник узнать удалось немного, а вот легенда рассказала о том, что некогда родился мальчик у вполне благополучных родителей, но с самых ранних лет он проявлял дерзкий нрав. Когда он подрос его родители и дядя посоветовали учиться ему на богословском факультете. Но молодой Фауст «оставил это богоугодное занятие» и занимался изучением медицины, а также попутно, «толкованием халдейских… и греческих знаков и письмен». В скоре он стал доктором и при том очень неплохим. Но его интерес к магии привел к тому, что он вызвал духа и заключил с ним договор. Как видно, здесь наблюдается уже два мифа: один божественный, христианский, а другой народный, своего рода притча, поучительная история, которую Гёте и взял в качестве основы для своего произведения. Это была чисто религиозная оценка ситуации; здесь окончательно и бесповоротно осуждались Фауст и Мефистофель, а все внемлющие предостерегались и поучались – наставлялись в богобоязненной жизни. Мефистофель на протяжении всей легенды обманывает Фауста, а островной конфликт можно было бы сформулировать так: «конфликт между добром и злом», без дальнейших разбирательств, что есть добро, а что зло… Мефистофель, здесь представляет сторону зла, предлагал знание и вместе с ним могущество, а от Фауста требовалось лишь отречение от христианства. Мефистофель был лишь одним из демонов, но отнять не особенным.

Гете перевел эту легенду на современную ему почву. В «Фаусте» оказались органически слиты самые разные элементы – начало драмы, лирики и эпоса. Именно поэтому многие исследователи называют это произведение драматической поэмой. «Фауст» включает с себя элементы, различные и по своей художественной природе. В нем есть сцены реально – бытовые, например, описание весеннего народного гуляния в выходной день; лирические свидания Фауста и Маргариты; трагические – Гретхен в темнице или момент, когда Фауст едва не прекратил жизнь самоубийством; фантастические. Но фантастика Гете в конечном счете всегда связана с реальностью, а реальные образы за частую носят символический характер.

Идея трагедии о Фаусте возникла у Гете достаточно рано. Изначально у него получилось две трагедии –«трагедия познания» и «трагедия любви». При этом обе они остались неразрешимыми. Общий тон этого «пра – Фауста» мрачный, что вообще-то и неудивительно, т. к. Гете удалось полностью сохранить колорит средневековой легенды, по крайней мере в первой части. В «пра – Фаусте» сцены, написанные в стихах перемежаются с прозаическими. Здесь в личности Фауста сочетались, титанизм, дух протеста, порыв к бесконечному.

13 апреля 1806 г. Гете записал в своем дневнике:» Закончил первую часть «Фауста». Именно в первой части Гете обрисовывает характеры двух своих главных героев – Фауста и Мефистофеля; во- второй части Гете больше внимания уделяет внимания окружающуму миру и общественному устройству, а также соотношению идеала и реальности.

С Мефистофелем мы знакомились уже в «Прологе на небе». И здесь уже видно, что Мефистофель – черт не будет полностью отрицательным персонажем, т. к. он симпотичен даже Богу:

Из духов отрицания ты всех менее

Бывал мне в тягость, плут и весельчак.

И именно Господь дает поручение Мефистофелю:

Из лени человек впадает в спячку.

Ступай, расшевели его застой…

Гете отражает в Мефистофеле особый тип человека своего времени. Мефистофель становиться воплощенным отрицанием. А 18 век особенно изобиловал скептиками. Расцвет рационализма содействовал развитию критического духа. Все, что не соответствовало требованиям разума ставилось под сомнение, а насмешка разила сильнее гневных обличений. Для некоторых отрицание стало всеобъемлющим жизненным принципом, и это отражено в Мефистофеле. Его реплики вызывает улыбку даже над тем, над чем смеяться, в принципе, и не надо:

Как речь спокойно и легка!

Мы ладим, отношения с ним не портя.

Прекрасная черта у старика

Так человечно думать и о черте

Но как уже было замечено, Гете не рисует Мефистофеля исключительно воплощением зла. Он умен и проницателен, он критикует очень обоснованно и критикует все: беспутство и любовь, тягу к знаниям и глупость:

Приятно то, что отдаляет цель:

Улыбки, вздохи, встречи у фонтана,

Печаль томления словом, канитель,

Которую всегда полны романы.

Мефистофель – мастер подмечать человеческие слабости и пороки, и нельзя отрицать справедливости многих его язвительных замечаний:

О, вера – важная статья

Для девушек властолюбивых:

Из женихов благочестивых

Выходит смирные мужья…

Мефистофель к тому же еще и пессимистически настроенный скептик. Именно он говорит, что жизнь человеческая – маята, сам человек считает себя «божком вселенной». Именно эти слова черта мне кажутся показателями того, что Гете уже отказывается от рационалистических концепций. Мефистофель говорит, что Господь наделил человека искрой разума, но пользы от этого нет, ибо он, человек, ведет себя хуже скотов. Речь Мефистофеля содержит резкое отрицание гуманистической философии – философии эпохи Возрождения. Люди сами настолько испорчены, что дьяволу нет необходимости творить зло на земле. Люди отлично обходятся в этом и без него:

Да, господи, там бессовестный мрак

И человеку бедному так худо.

Что даже я щажу его покуда.

Но тем не менее Мефистофель обманывает Фауста. Ведь на самом деле Фауст не говорит:» Мгновение, повремени!». Фауст, уносясь в своих мечтах в далекое будущее, употребляет условное наклонение:

Народ свободный на земле свободной

Увидеть я б хотел в такие дни.

Тогда бы мог воскликнуть я :»Мгновенье!

О, как прекрасно ты, повремени!»

Фауст в глазах Мефистофеля безумный мечтатель, желающий невозможного. Но Фаусту дана божественная искра поиска. На протяжении всей поэмы он ищет себя. И если вначале он отчаивается, что не может стать богоподобным, то в самом конце произведения он говорит:

О, если бы, с природой наравне,

Быть человеком, человеком мне…

Каждый из нас умирает, духовно умирает, в тот миг, когда ему уже становится ничего не надо, когда время как поток перестает иметь значение. Спор Бога с Мефистофелем – это решение каждого из нас куда идти. И правы, как ни странно, они оба. И Бог это прекрасно осознает. Поиск искупляет ошибки, и именно поэтому и Фауст и Маргарита оказываются в раю.















4.0. «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова

В 1928 году Булгаковым замышляется «роман о дьяволе». И, хотя в первой редакции романа еще нет Мастера и Маргариты, уже в ней писатель изображает апокалиптическое появление сатаны в Москве, в уста которого вкладывает историю Христа и Понтия Пилата

В 1932 году М. Булгаков вновь возвращается к работе над романом. В роман входит Маргарита, затем Мастер. А в 1937 году появляется и само название «Мастер и Маргарита». Этот заключительный роман «Мастер и Маргарита» Булгакова содержит трагическую философско-религиозную модель изображаемого им мира, полностью сложившуюся в его сознании втечение работы над «Дьяволиадой», «Роковыми яйцами», «Адамом и Евой».

В «Мастере и Маргарите» Булгаков изображает добро и зло – сатану и Христа – во всей их полноте, имея целью разоблачить зло реальное, порожденное новым строем, и показать возможность существования добра. Для этого писатель и использует сложную структуру построения произведения. «Мастер и Маргарита», - как справедливо заметил критик Лесскис, - двойной роман. Он состоит из романа Мастера о Понтии Пилате и романа о судьбе Мастера. Главным действующим лицом первого романа является Иешуа, прообраз которого – библейский Христос – воплощение добра, а лицом второго – Воланд, чьим прообразом является сатана – воплощение зла.

Над «ершалаимскими» главами Булгаков работал очень кропотливо. Вот запись в его дневнике от 30 мая 1938 года: «Вечером Пилат. Мало плодотворно…есть один провал в материале. Хорошо,что не во второй главе…» Из этих строк видно, что для Булгакова было чрезвычайно важно воссоздать картину событий, происходивших в Ершалаиме, сделать роман великим, якобы принадлежащим Мастеру. Практически всё «творение Мастера» воспроизводится, но каждый раз Булгаков находит особый способ включения этих глав в ткань повествования. Первый раз мы узнаем об истории допроса и приговора от Воланда, причем рассказ его приводится в качестве доказательства существования Иисуса Христа. Второй раз страницы романа Мастера как бы оживают во сне Ивана. И лишь в третий раз мы вместе с Маргаритой читаем роман.

Не знающим Библии может показаться, что ершалаимские главы – перифраз евангельской истории суда римского наместника в Иудее Понтия Пилата над Иисусом Христом и последовавшей за этим казни Иисуса, происшедшей в начале новой истории человечества. Но простое сопоставление евангельской основы с булгалковским текстом выявляет немало существенных различий.

Масса исторических терминов, разбросанных в тексте романа, таких, например, как «прокуратор», «кентурия», «ала», «легион» и других, описание дворца Ирода Великого от «мозаичного пола у фонтана» до «запахов кожи и конвоя» и многое другое – все это никак не противоречит Евангелию, а лишь детализирует его. Вся вторая глава пронизана евангельскими реминисценциями, задача которых не только заставить читателя соотнести персонажей и события романа с действующими лицами и событиями Евангелий, но и создать определенные расхождения между ними.

Несовпадения начинаются с описания участников библейских событий и, прежде всего, самого Христа. Здесь Булгаков откровенно отходит от Евангелия, причем делает это постепенно: сначала мы узнаем имя и прозвище арестованного – Иешуа Га-Ноцри, так именовали Иисуса Христа в иудейских книгах. Но анкетные данные расходятся с первоисточником (Иисус родился в Вифлееме, владел арамейским языком, читал на древнееврейском и, возможно, говорил на греческом, предстал перед судом в 33 года, а Иешуа родился в Гамале, не помнил родителей, не знал древнееврейского, но владел еще и латинским, он предстает перед нами в возрасте двадцати семи лет). А его слова: «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время, и все из-за того, что он (Левий Матвей) неверно записывает за мной», окончательно устанавливают «правила игры»: излагается «подлинная» история евангельских событий, тем более что ничего из того, что написано в Евангелиях, - как утверждает «свидетель» Воланд, - не происходило на самом деле». Это не полемика со Священным Писанием, а скорее художественный прием, с помощью которого автор помогает читателю взглянуть на события, давно и хорошо известные, как бы предупреждая его: это рассказ, где возможны новые сюжетные повороты и оценки.

Носителем добродетели Булгаков делает Иешуа Га-Ноцри. Иешуа буквально означает Спаситель; Га-Ноцри означает «из Назарета», Назарет – город в Галилее, в котором жил святой Иосиф и где произошло Благовещение Пресвятой Деве Марии о рождении у нее Сына Божия. Сюда же возвратились после своего пребывания в Египте Иисус, Мария и Иосиф. Здесь прошло все детство и отрочество Иисуса. Таким образом, Булгаков глубоко забирается в библейские дебри.

Первое, что бросается в глаза, - это то, что Иешуа никак не проявляет мессианского предназначения, тем более не обосновывает своей божественной сущности, тогда как Иисус уточняет, например в разговоре с фарисеями: он не просто Мессия, Помазанник Божий, Он – Сын Божий: «Я и Отец – одно.» Но нельзя не отметить такие строки романа: «…возле того столбом загорелась пыль.» Возможно, это место рассчитано на ассоциацию с 13 главой Библейской книги «Исход», где речь идет о том, как Бог, указывая путь евреям в исходе из египетского плена, шел перед ними в виде столпа: «Господь же шел перед ними днем в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днем, и ночью. Не отлучался столп облачный днем и столп огненный ночью от лица народа». Тогда это место в романе служит единственным указанием на божественную сущность Иешуа.

В романе есть лишь единственнный эпизод - отголосок чудес, совершаемых Иисусом и описанных в Евангелиях. «Что такое истина?» - этот вопрос Пилата относится к диалогу Иисуса и Пилата в Евангелии от Иоанна: «Пилат сказал ему: «Итак, Ты царь?» Иисус отвечал: «Ты говоришь, что я царь. Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает голоса моего». Иешуа же на этот вопрос отвечает так: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова…Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет…»

Иисус имел учеников. За Иешуа же шел лишь один Левий Матвей. Похоже, что прообразом Левия Матвея служит апостол Матфей, автор первого Евангелия (до встречи с Иисусом он был мытарем, то есть, также, как и Левий - сборщиком податей). Иешуа встретился с ним впервые на дороге в Виффагии. А Виффагия – небольшое поселение у Елеонской горы близ Иерусалима. Отсюда началось, согласно Евангелиям, торжественное шествие Иисуса в Иерусалим. Кстати с этим библейским фактом тоже есть различия: Иисус в сопровождении своих учеников въезжает на осле в Иерусалим: «И когда он ехал, постилали одежды свои по дороге. А когда он приблизился к спуску с горы Елернской, все множество учеников начало в радости велегласно славить Бога за все чудеса, какие видели они, говоря: благословен Царь, грядущий Господне! Мир на небесах и слава в вышних!» (Евангелие от Луки). Когда Пилат спрашивает Иешуа правда ли то, что он «через Сузские ворота верхом на осле» въехал в город, тот отвечает, что у него «и осла-то никакого нет». Пришел он в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто ему ничего не кричал, так как никто его тогда в Ершалаиме не знал.

Иешуа с человеком, предавшим его – Иудой из Кириафа, был знаком немного, а Иуда из Кариота был учеником Иисуса. Видимо, Булгаков не хотел заострять свое и внимание читателей на этом предательстве, а разобраться в отношениях Иешуа Га-Ноцри и Понтия Пилата.

В Иерусалиме на суде над Иисусом лжесвидетели перед Синедрионом рассказывали: «…мы слышали, как он говорил: «Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный». Булгаков пытается сделать из своего героя пророка. Иешуа говорит: «Я, игемон, говорил, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины…»

Существенным отличием булгаковского героя от Иисуса Христа является и то, что Иисус не избегает конфликтов. «Суть и тон его речей, - считает С.С.Аверинцев, - исключительны: слушающий должен либо уверовать, либо стать врагом… Отсюда неизбежность трагического конца». А Иешуа Га-Ноцри? Его слова и поступки совершенно лишены агрессивности. Кредо его жизни заключается в таких словах: «Правду говорить легко и приятно». Правда для него заключается в том, что злых людей не бывает, есть несчастные. Он - человек, проповедующий Любовь, в то время как Иисус – Мессия, утверждающий Истину.

Уточню: нетерпимость Христа проявляется лишь в вопросах веры. В отношениях же между людьми Он учит: «… не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Евангелие от Матфея 5, 39). Апостол Павел так уточняет эти слова: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром», то есть борись со злом, но при этом не приумножай его сам.

В романе «Мастер и Маргарита» Булгаков дает нам свое толкование заповеди Иисуса Христа. Можем ли мы сказать, что слова апостола Павла применимы к Иешуа Га-Ноцри, булгаковскому Христу? Безусловно, потому что на протяжении всей своей жизни он ни на шаг не отступает от своего добра. Оно уязвимо, но не презираемо, возможно, и оттого, что трудно презирать тех, кто не зная тебя, верит в твою доброту, расположен к тебе, независимо ни от чего. Мы не можем упрекнуть его в бездействии: он ищет встреч с людьми, готов говорить с каждым. Но он совершенно беззащитен перед жестокостью, цинизмом, предательством, потому что сам абсолютно добр.

И тем не менее неконфликтного Иешуа Га-Ноцри ожидает та же участь, что и «конфликтного» Иисуса Христа. Почему? Не исключено, что здесь М. Булгаков подсказывает нам: распятие Христа – вовсе не следствие Его нетерпимости, как можно предположить, читая Евангелие. Дело в другом, более существенном. Если не касаться религиозной стороны вопроса, причина гибели героя «Мастера и Маргариты», как и его прообраза заключается в их отношении к власти, а точнее, к тому жизненному укладу, который эта власть олицетворяет и поддерживает.

Общеизвестно, что Христос решительно разделял «кесарево» и «богово». Тем не менее именно земная власть, светская (наместник Рима) и церковная (Синедрион), приговаривают его к смерти за земные преступления: Пилат осуждает Христа как государственного преступника, якобы претендующего на царский престол, хотя сам в этом сомневается; Синедрион – как лжепророка, богохульно называющего себя Сыном Божиим, хотя, как уточняет Евангелие, на самом деле первосвященники желали ему смерти «из зависти» ( Евангелие от Матфея 27, 18 ). Иешуа Га-Ноцри не претендует на власть. Правда, он оценивает ее прилюдно как «насилие над людьми» и даже уверен, что когда-нибудь ее, власти, может и не быть вовсе. Но такая оценка сама по себе не так уж опасна: когда еще это будет, чтоб люди могли совсем обходиться без насилия? Тем не менее именно слова о «невечности» существующей власти становятся формальным поводом гибели Иешуа (как и в случае с Иисусом Христом).

Истинная же причина гибели Иисуса и Иешуа в том, что они внутренне свободны и живут по законам любви к людям – законам, не свойственным и невозможным для власти, причем не римской или какой-то другой, а власти вообще. В романе М. А. Булгакова Иешуа Га-Ноцри не просто свободный человек. Он излучает свободу, самостоятелен в своих суждениях, искренен в выражении своих чувств так, как может быть искренен только абсолютно чистый и добрый человек. Даже перед лицом смертельной опасности он замечает Понтию Пилату: «Правду говорить легко и приятно». А правда Пилату как раз и не нужна.

Еще одно существенное отличие сюжета Евангелий от булгаковсокго романа заключается в том, что первый определяется событиями жизни Иисуса, а у Булгакова главной личностью, скрепляющей ершалаимские главы, становится прокуратор Понтий Пилат. (Прокуратором назывался римский чиновник, обладавший высшей административной и судебной властью в какой-либо провинции. Понтий Пилат был назначен прокуратором Иудеи в 29 году. Имя Пилат происходит от латинского pilatus, что означает «копьеносец»). В романе «Мастер и Маргарита» дается глубокий психологически точный анализ поведения героя, перерастающий в моральный суд над Пилатом. Это сложная, драматическая фигура. Он умен, не чужд раздумий, человеческих чувств, живого сострадания. Пока Иешуа проповедует, что все люди добры, покуратор склонен снисходительно взирать на это безвредное чудачество. Но вот речь зашла о верховной власти, и Пилата пронзает острый страх. Он еще пытается вести торг со своей совестью, пробует склонить Иешуа на компромисс, старается незаметно подсказать спасительные ответы, но Иешуа не может слукавить. Охваченный страхом, всесильный прокуратор теряет остатки гордого достоинства и восклицает: «Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека говорившего то, что говорил ты? … Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю». Все же как и в Библии Пилат не находит серьезных оснований для казни булгаковского Иисуса, но верховные священнослужители продолжают настаивать на смертном приговоре. Пилат поддается постыдному малодушию умного и почти всесильного правителя: из-за боязни доноса, который мог погубить карьеру, Пилат идет против своих убеждений, против голоса человечности, против совести. Он делает последние жалкие попытки спасти несчастного, а когда это не удается, пытается хотя бы смягчить укоры совести. Но нет и не может быть морального выкупа за предательство. А в основе предательства, как это почти всегда бывает, лежит трусость. «Трудность – крайнее выражение внутренней подчиненности», «несвободы духа», главная причина социальных подлостей на земле. «…руки потер, как бы обмывая их…» - Здесь Булгаков имеет в виду следующее место из Евангелия от Матфея: «Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды, и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего…» Таким образом, этот жест символизирует в романе муки совести Пилата, сознание совершаемого им греха и символическое очищение от него. Впоследствии Булгаков заставит своего героя повторить этот жест в разговоре с Афранием, когда Пилат будет организовывать убийство Иуды из Кириафы.

Все же Пилат наказан страшными муками совести. «Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то», бессонных ночей терзается Пилат тем, что «он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана», что он не пошел «на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача».

«Христу нет места на земле», - писал А. М. Горький. И история Иешуа Га-Ноцри и других похожих литературных героев лишь иллюстрирует эту мысль.

Итак, образ Иешуа Га-Ноцри во многом близок к распространенному на рубеже XIX - XX вв. толкованию Иисуса Христа прежде всего как идеального человека. М.А.Булгаков не противовоставляет своего героя Христу, а как бы «конкретизирует» евангельскую легенду ( как он ее понимает ), помогая нам лучше ее осмыслить. Его Христос лишен ореола божественного величия, и тем не менее он вызывает уважение и любовь – такова притягательная сила его личности и суждений. Его смерть на кресте выглядит в романе не случайно, а вполне закономерной: он слишком добр, слишком свободен, чтобы жить в нашем греховном мире. А, значит, ему нет «места на земле». Как и его прообразу..

Булгаков откровенно отходит от евангельской трактовки всемогущества Бога. По Булгакову, «правит балом» на этой земле совершенно небожественная сила. Кто «князь мира сего»? Эпиграф романа адресует нас к Мефистофелю из «Фауста» Гете:

так кто ж ты, наконец?

- Я – часть той силы, что вечно хочет зла

И вечно совершает благо.

Следовательно, булгаковский Воланд – это Мефистофель. А Мефистофель – это Сатана, не случайно же его диалог с Создателем («Пролог на небесах») почти полностью совпадает с аналогичным местом в ветхозаветной Книге Иова ( Иов. 1, 9 – 12 ).

Однако все здесь не так просто, как кажется на первый взгляд. Сатана (от греч. «противодействующий», «противник») или дьявол (от греч. «клеветник») предстает как в Ветхом, так и в Новом Завете, во-первых, как «начальник злых духов, враг Божий и искуситель и губитель душ человеческих», как скептик и циник, подстрекатель и наушник, обвинитель рода человеческого пред Высшим судией. Во-вторых, что для нас особенно важно, и в Библии и в «Фаусте» Гете Сатана (Мефистофель) хотя противостоит Богу, но не на равных основаниях, не как божество или антибожество зла, но как падшее творение Бога и мятежный подданный его державы, который только и может что обращать против Бога силу, полученную от него же, и против собственной воли в конечном счете содействовать выполнению божьего замысла – «творить добро, желая людям зла».

Булгаков же постепенно, неуверенно отходит именно от такого толкования образа Сатаны в сторону дуалистических ересей, признававших равенство добра и зла в мире, издавна существовавших в истории христианства и нашедших отражение в «Божественной комедии» Данте Алигьери. Причина такого отступления заключается в том, что Булгаков отдаляет Воланда от Мефистофеля (Сатаны) в поисках более точного осмысления природы добра и зла и их соотношения между собой в реальной земной жизни.

«Каждое ведомство должно заниматься своими делами», - объясняет Воланд Маргарите распределение обязанностей в этом мире. Есть «ведомство» Иешуа Га-Ноцри, и есть «ведомство» его, Воланда. А соотношение их между собой вполне соответствует Евангелию и вековой христианской традиции: Воланд – это «князь мира сего» (Ин. 12, 31 и другие), тогда как Иешуа Га-Ноцри может повторить вслед за своим библейским Прообразом: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18, 36).

«Мир сей» - это его, Воланда, территория. Он и его свита появляются в Москве не с целью доказать, подобно гетевскому Мефистофелю, что человек по своей природе плох. Высмеивая действия органов, общественную и литературную жизнь страны, они вершат суд и над государственным строем, то есть нечистая сила, борясь со злом реальным, выполняет функцию «другого ведомства», при этом не боясь ответственности за восстановленный роман Мастера и награждение влюбленных «покоем». Защищая добро, она играет новую для нее роль. Но нетрадиционной является не только роль нечистой силы в произведении: она тоже не соответствует устоявшимся христианским представлениям. И это естественно, ведь, создавая образы Бегемота, Азазелло, Коровьева – Фагота, Булгаков обращался к разным источникам. Так, Лесскис указывает, что на мысль сделать Бегемота котом могли повлиять народные поверья, в которых кошки числятся спутниками нечистой силы, а само прозвище Бегемот писатель, наверное, взял из драмы Гете, в которой Фауст сравнивает пуделя, а в его облике появился Мефистофель, с Бегемотом. Доказательством обращения Булгакова к «Фаусту» в данном случае служит пристрастие писателя к этому философскому произведению. В трех своих романах он упоминает либо оперу «Фауст», либо саму драму. Булгаков мог также прочесть в Энциклопедическом словаре Брокгауза, что «арабы считают бегемота исчадием ада воплотившимся диаволом».

Булгаковский Азазалло, Коровьев – Фагот, как и Бегемот, не соответствуют библейским канонам: они всего лишь члены свиты сатаны, а не отождествляются по христианской традиции с сатаной, которой после Страшного Суда будет брошен в огонь.

Итак, «Мастер и Маргарита» - двойной роман. Оба «романа противопоставлены» друг другу, и появление главного действующего лица романа Мастера о Понтии Пилате – Иешуа – в романе о Мастере невозможно, так как он повествует нам о времени самого писателя, эпохе, символом которой был Воланд – сатана. Добро же в реальной жизни могло быть только относительным, частичным. В ином случае существования его становилось невозможным. Поэтому-то Мастер и Маргарита, воплощение добра в романе о Мастере, и вынуждены вступать в «союз» с Воландом, то есть идти на компромиссы с совестью, лгать, чтобы сохранить любовь и истину о Христе, открывшуюся Мастеру. Это и объясняет двойственность персонажей. Святость и добро порой сочетаются в их образах со злом, ложью и предательством. Так, Маргарита выступает не только в качестве ведьмы, устраивающей разгром в квартире критика Латунского: она утешает плачущего ребенка, что в народных легендах свойственно или святой, или самой Пречистой Деве. Мастер же, восстанавливая в своем романе о Понтии Пилате ход событий, происшедших в Ершалаиме «четырнадцатого числа весеннего месяца нисана», является, безусловно, личностью талантливой и незаурядной, но сломленной преследованиями – отрекается от творчества, предавая открывшуюся ему истину. Единственный ученик Мастера, поэт Иван Бездомный бросает писать стихи по совету учителя, но все-таки случившееся с ним потом считает только тяжким наваждением, болезнью. Добро в романе о Мастере хоть и не абсолютно, но реально. Иначе изображено в нем зло: оно представлено как реальное, порожденное государственным строем, и сверхъестественное, библейское. Воланд и его свита появляются на страницах романа с целью разоблачить зло реальное. Булгаков наделяет их функциями судей, чтобы высмеять общественную жизнь, литературную атмосферу и показать относительность власти.

Итак, можно сказать, что последний и самый известный роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» проникнут апокалиптическими мотивами.

Булгаковский Иешуа Га-Ноцри отличается от евангельского прототипа возрастом, происхождением и поведением, но он остается активной фигурой, автор отступает от традиционных канонов, показывая на страницах «Мастера и Маргариты» только одного ученика – Левия Матвея. Ершалаимские главы в «Мастере и Маргарите» объединяет образ Понтия Пилата. Булгаков сохраняет библейский вариант, где Иисус занимает центральное положение.

Противостояние добра и зла, изложенное еще в Библии, всегда вызывало интерес у людей. эту проблему пытались осмыслить многие философы, деятели церкви, поэты и прозаики. Особый интерес данная проблема вызывала у человечества в переломные эпохи, когда происходила ломка старых устоев, законов и порядков, а также в годы кровавых войн, которые часто ассоциировались в сознании людей с картинами армагеддона, нарисованными в Откровении святого Иоанна Богослова. Не стал исключением и ХХ век, породивший немало сложных и драматических явлений в духовных исканиях общества. Апокалиптические события этого столетия заставили обратиться к проблеме борьбу добра со злом многих писателей, в том числе и М.Булгакова.























5. Заключение


В основе всех трёх рассмотренных нами произведениях, которые достойно считаются сокровищами мировой литературы, гигантами, лежит один и тот же христианский миф, но при этом все они сильно отличаются друг от друга, как по идейному, так и по другим признакам. Это даёт нам основание говорить о том, что использование мифов в литературе не ограничивает направленность произведения, а наоборот способствует более яркому выражению его идеи. Данте , например, через уже устоявшийся церковный жанр «хождения по мукам» смог порицать церковь за её несправедливость и пригрешения. Гёте поставил ребром ставшие современными тогда проблемы, а Булгаков создал фантастическую и одновременно претендующую на реализм картину государства, построенного «кухарками». Казалось бы, что может остаться скрытым в Библии, которую миллионы людей за два тысячелетия перечитали вдоль и поперёк? Выясняется, что для каждого времени и для каждого человека в ней есть нечто новое, интересное и волнующее, а если писателя что-то волнует, то надо ждать очередных шедевров.




© Рефератбанк, 2002 - 2017