Вход

Пушкин А.С. "Каменный гость" (Литературоведческий анализ одной из маленьких трагедий)

Реферат по литературе
Дата добавления: 16 ноября 2002
Язык реферата: Русский
Word, rtf, 685 кб
Реферат можно скачать бесплатно
Скачать
Данная работа не подходит - план Б:
Создаете заказ
Выбираете исполнителя
Готовый результат
Исполнители предлагают свои условия
Автор работает
Заказать
Не подходит данная работа?
Вы можете заказать написание любой учебной работы на любую тему.
Заказать новую работу



Пушкин А.С. "Каменный гость"

Литературоведческий анализ одной из маленьких трагедий

Ни Геродота, ни Тита Ливия, ни Григо­рия Турского нельзя упрекать за то, что они заставляли провидение вмеши­ваться во все человеческие дела; но надо ли говорить, что не к этой суе­верной идее повседневного вмешатель­ства Бога хотели бы мы снова привес­ти человеческий ум.

П.Я.Чаадаев


Заданная Белинским парадигма рассмотрения "Каменного гостя" как драмы наказания оказалась столь же устойчивой, сколь и бесп­лодной. "Каменный гость" до сих пор остается наиболее трудно ин­терпретируемой вещью если не во всей пушкинской драматургии, то среди маленьких трагедий. Задачу анализа видели в том, чтобы до­казать вину Дон Гуана и, стало быть, оправданность наказания ка­менным истуканом.

Непротивление критики парадигме наказания легко объяснимо; смертельное пожатие каменной десницы воспринимается как осущест­вление воли Высшего Судии. Соблазн такого прочтения понятен, но

оно, однако, может быть именно соблазном, т.е. прочтением ошибоч­ным. Уже сам Белинский успел заметить, что при его подходе "Ка­менный гость" становится не нужен, а Пушкин выглядит несколько глуповато, т.к. вводит deus ex machina и тем нарушает очевидное правило драматургии. Пушкина же вмешательство потусторонней си­лы не только не смущало, наоборот, он, по-видимому, считал, что средоточие смысла стягивается именно к Каменному гостю, что и отразил названием пьесы. Так что с преступлением и наказанием все не так просто и нужен какой-то иной подход к этой вещи.

В заметке о критике Пушкин писал; "Она основана на совершен­ном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятель­ном наблюдении современных замечательных явлений" (1,с.111). Сей-

час подчеркнем последний тезис, предполагающий, что художествен­ное произведение является откликом писателя на проблематику вре­мени, а не просто плодом свободной фантазии художника; критик же должен суметь выделить из всех других то явление, которое было предметом специфического внимания писателя при создании данного произведения. Из этого тезиса и вытекает наша задача - попытать­ся, хотя бы на уровне "тепло" - "холодно", приблизиться к понима­нию того, что имел в виду Пушкин под "современным замечательным явлением", и частного аспекта его, отразившегося в "Каменном гос­те".

Не подражай: своеобразен гений.

Е.Баратынский

Теперь вернемся к другому пункту пушкинской заметки о критике, касающемуся "глубокого изучения образцов", коими мог пользовать­ся автор. Это замечание допускает разные трактовки и может быть понято как указание на то, что литературное произведение не является самодостаточным, содержит в себе скрытые отсылки к другим про­изведениям, "образцам", необходимым для понимания авторской мыс­ли. Этот принцип должен быть справедлив и в отношении произведе­ний самого Пушкина, "Каменного гостя", в частности. Однако, иссле­дователь этой пьесы сталкивается с парадоксальным фактом: ее лите­ратурная история оказывается как бы чужой, излишней, не пролива­ющей никакого дополнительного света на пушкинский текст (2,с.569). Другими словами, остается невыясненным, в каком поле идей двига­лась пушкинская мысль. Неуловимость историко-литературного кон­текста не означает его отсутствия, но заставляет предположить, что "образцы", использованные Пушкиным, нужно искать на других литера­турных перекрестках.

Обработанная Тирсо де Молина, легенда перенеслась из Испании в Италию, откуда перекочевала с бродячими актерскими группами во Францию. Успех "Каменного гостя" итальянской Commedia dell arte был настолько велик, что "парижская публика сроднилась с Дон-Жуаном и жаждала видеть своего любимца на сцене в новых переделках.

В угождение этому желанию, в продолжение одиннадцати лет, в Пари­же и провинции появились три посредственные обработки легенды о Дон-Жуане, которыми отдельные театры старались заманить к себе публику, и бессмертный "Festin de Pierre" Мольера (3). О генезисе мольеровского Дон Жуана Пушкин знал, по крайней мере, со слов Воль­тера, его комментария к комедии. В частности, Вольтер писал, что комедия имела "большой успех на вольной сцене, публика не протес­товала ни против чудовищного смешения шутовства и религии, насме­шки и ужаса, ни против экстравагантных чудес, на которых постро­ен сюжет пьесы. Статуя уходит и разговаривает, адское пламя, по­жирающее развратника на сцене, где выступает Арлекин,- не возму­тили умов <...> скорее всего потому, что народ, которому "Festin de Pierre" нравится гораздо больше, чем благородным людям, любит этот род чудесного" (2,с.553). Вольтеру не нравилось у Мольера то же, что Белинскому у Пушкина. Пушкину же важен не только этот род чудесного, но, по-видимому, и смешение шутовства и религии тоже. В своей драме он сохранил не только комедийный контур распутни­ка, враля и обманщика народной комедии, но и такие характерные для народной смеховой культуры элементы, как "веселое убийство" (реакция Лауры на смерть Дон Карлоса - "Убит? прекрасно!"), пе­реодевания, перебранку (испанского гранда со слугой), снижение и осмеяние (каменного изваяния, исполина по сравнению с малень­ким и тщедушным оригиналом). Гуковский был не совсем неправ счи­тая, что Пушкиным воспроизведена самая атмосфера эпохи Возрожде­ния с ее свободной личной моралью и радостью бытия (4).

Комедийное прошлое сюжета проступает в пушкинской обработке, ренессансный смех слышится, но в приглушенной, редуцированной

форме, свойственной другому, более близкому к Пушкину веку. А эт­от век, восемнадцатый, шутил много и своеобразно. Возьмем как об­разец несколько строк ломоносовского перевода из Анакреона:

Надевай же платье ало

И не тщись всю грудь закрыть,

Чтоб, ее увидев мало,

И о прочем рассудить.

И нам бы нужна какая-нибудь деталь в пушкинском тексте, чтоб "ее увидев мало", рассудить о литературных образцах этой малень­кой трагедии и о "прочем".

Осмеивая Командора, Дон Гуан передает результат дуэли одной уничижительной репликой: "Наткнулся мне на шпагу он и замер,// Как на булавке стрекоза". В ней есть не только очевидный смысл, говорится не только о том, что, как дуэлянт, Командор слишком пе­реоценил свое мастерство. В пушкинское время так могли сказать об эффекте удачной эпиграммы. (Пушкин в письме к Плетневу: "заклинаю тебя его зарезать - хоть эпиграммой"). Когда противника уж очень презирали, то эпиграмму уподобляли булавке (5), объект насмешки - насекомому. У Пушкина было целое их собрание:

Они, пронзенные насквозь,

Рядком точат на эпиграммах.

("Собрание насекомых", 1829г)

Дон Гуан проткнул Командора острой эпиграммой, он мастер не только дуэльного, но и словесного фехтования. Таков был Пушкин, таков был и его учитель, легендарный пересмешник - Вольтер. Как личность этого человека, так и его произведения имеют, кажется, са-

мое непосредственное отношение и к проблематике, и к прорисовке

образов "Каменного гостя".

Не из-за Вольтера ли Дон Гуан (поэт, как заметила А.А.Ахмато­ва) оказался у Пушкина придворным? Рассказ Дон Гуана о том, что король его удалил, его ж любя, о голубоглазых красавицах, коррес­пондирует с эпизодами жизни Вольтера при дворе Фридриха II. В пе­рвый период пребывания в Берлине Вольтеру нравились как сам голу­боглазый король, так и "очаровательные принцессы, красивые и хо­рошо сложенные фрейлины"(6,с.240). Появляться в Париже Вольтеру было столь же опасно, сколь и Дон Гуану, оба они слишком известны. Дон Гуан не более любвеобилен, чем Вольтер-поэт, чья легкая поэзия

- "не исповедь сердца, не дневник таящихся страстей, а остроумные рифмованные заметки, легко рождаемые под впечатлением встреч, бе­сед, флирта, увлечений и разочарований" (6,с.50). К.Н.Державин, на­блюдениями которого мы воспользовались, называет поэзию молодого Вольтера "записной книжкой" и приводит по ней каталог адресатов, для которых поэт "импровизировал любовные песни".

Если сам Вольтер узнается в облике Дон Гуана по любовным "ушам" и эпиграмматическим "когтям", то речи пушкинского героя выдают его родство с персонажами вольтеровских повестей.

Дон Гуан узнает от монаха, что Дона Анна каждый день приезжает на могилу мужа, никого не видит. «И недурна?"- интересуется он. Не только недурна, но соблазнительно красива. И что же Дон Гуан? - «Я с нею бы хотел поговорить". Всего лишь! И это Дон Жуан? Во всяком случае не тот, имя которого стало нарицательным. У Тирсо де Молина Дон Жуан проникает в дом Доны Анны ночью, как вор, любовная атака идет без предупреждения. Нет, замена традиционной формы Дон-Жуан на Дон Гуан появилась не только потому, что Пушкин откуда-то уз­нал, что испанская j ("хота") произносится иначе, чем по-фран­цузски. "Поговорить" с женщиной, хранящей верность умершему мужу, хотел совсем не "нахальный кавалер" испанской легенды, и не толь­ко хотел, но считал, что необходим закон, обязывающий опечаленную вдову поговорить хоть час с молодым человеком. Это Задиг, герой повести Вольтера. К этому же читанному-перечитанному писателю восходит и реплика пушкинского героя в монастыре после убийства Дон Карлоса - "Все к лучшему" (тезис вольтеровского Панглоса). Молниеносная победа Гуана в схватке с Дон Карлосом очень напоми­нает эпизод в "Кандиде", когда Дом-Иссахар бросается с длинным ножом на Кандида и "вмиг падает мертвый на пол к ногам прекрасной Кунигунды". К типу перифразы, включающей философские слова-знаки, относится и восклицание: «Случай, Дона Анна, случай увлек меня". У Вольтера философия случая противостоит философии "все к лучше­му". Можно было бы "вскрыть" еще кое-какие реплики, но мы лучше посмотрим, как повести французского философа-поэта отразились на фабуле "Каменного гостя".

Вольтеровский Задиг уничтожил в один день давний обычай само­сожжения вдов на трупе супруга. Он пришел к молодой вдове, снис­кал ее расположение тем, что похвалил ее красоту (те же "речи странные", что и в устах Дон Гуана). Потом он "отдал должное ее верности. - Вы должно быть, горячо любили своего мужа?- спросил он. -Нисколько не любила,- отвечала аравитянка". Далее выясняет­ся, что "ее толкает на костер страх перед общественным мнением и тщеславие" (7,с.26). У Пушкина Дона Анна тоже не по любви вышла замуж ("Нет, мать моя // Велела мне дать руку Дон Альвару") и то­же боится "общественного мнения" (опасается "Если кто взойдет!").

Чего добивался Задиг? Он долго говорил с аравитянкой , "ста­раясь внушить ей хоть немного любви к жизни". Внешний план пуш­кинской пьесы составляет длительный разговор Гуана и Доны Анны,

похоронившей себя заживо в доме супруга. Она не решалась разбить

домашнюю тюрьму, ибо не знала,что это возможно. Самое главное, че­го она не знала, что человек свободен и никто не имеет права эту свободу ограничивать, даже "закон, освященный временем". Долго­вечное заблуждение - вот с чем воевал Задиг. Самоустранение жен­щины из жизни во имя долга верности - противно разуму. Концовки разговоров Задиг - аравитянка и Гуан - Донна Анна очень близки. У Вольтера герой в конце концов добивается некоторого расположе­ния к себе. "-Что бы вы сделали? -Я попросила бы вас жениться на мне". Ср.у Пушкина: "О Дон Гуан, как сердцем я слаба".

Пушкин сделал Дону Анну не дочерью, а вдовой старика (Коман­дора), привел Гуана в монастырь, где тот и знакомится с предме­том интереса, а саму Дону Анну заставляет беспокоиться за жизнь Гуана (в ее доме): "здесь узнать могли бы вас,// И ваша смерть была бы неизбежна". У Вольтера в повести "Кози-Санкта. Малое зло ради великого блага" (7,с.50) рассказывается о красавице, которую воспитали в правилах самой суровой добродетели. Девицу выдали за­муж за старика, «угрюмого и ворчливого человека, не лишенного ума, но сухого, насмешливого и довольно злобного". Кози-Санкта, подоб­но Доне Анне, относилась к себе как к собственности мужа-господи­на,"коему отдана на всю жизнь". Ее честь есть достояние мужа, ко­торым тот волен распоряжаться по своему усмотрению. В девушку влюбляется молодой человек, который, казалось, "был вылеплен руками самого Амура; он перенял его грацию, его дерзость и ветреность". Заметим в контексте постоянных споров, полюбил или не полюбил пушкинский Гуан свою даму, что у Вольтера молодой человек, кото­рый обычно влюблялся "по легкомыслию, иногда и по тщеславию", на сей раз влюбился "по сердечному влечению, и тем сильнее, что по­беды над нею добиться было нелегко". Молодой человек, наряду с прочими уловками, прибегает к переодеванию в монаха нищенствующе­го ордена кармелитов. Он все же был узнан в доме девицы и убит. Страхи пушкинской героини за жиизнь Гуана, как видим,были не бес­почвенны.

В обеих повестях с пушкинской пьесой перекликаются эпизоды, в которых объектом усмешки являются "правила суровой добродетели", нелепые с точки зрения разума и сердечного влечения. Покушающий­ся на этот бастион мудрец (Задиг) или искренне влюбленный (Ри­бальдос) рискуют жизнью. Есть "преступление" и есть "наказание", первое - человечно, второе - бесчеловечно, а общество в целом не видит анекдотичности своего бытия.

Посмотрим теперь сквозь вольтеровскую линзу на то, что инкри­минируется критиками Дон Гуану, какие запреты или нормы он нару­шил и тем дал повод для наказания каменным рукопожатием.

По А.А.Ахматовой "нечто беспримерное" заключается в том, что Гуан "говорит со статуей как счастливый соперник" (8). Почему же "беспримерное"? Пример был дан самим Пушкиным еще в стихотворе­нии "К молодой вдове", в котором автор сам говорит от лица счаст­ливого любовника:

Верь любви - невинны мы.

Нет, разгневанный ревнивец

Не придет из вечной тьмы:

Тихой ночью гром не грянет,

И завистливая тень

Близ любовников не станет,

Вызывая спящий день.

С точки зрения молодого человека, просвещенного остроумцами-фило­софами, ничего худого здесь нет. Дон Гуан последователен и даже порядочен, ибо в глаза Командору сказал то,что думал заглаза. Как молодой Пушкин, так и герой его будущего произведения позволяют себе открытую иронию над тем, что считали людскими предрассудками и суеверным страхом. Этой сферы, оказывается, нельзя было касать­ся тогда, нельзя, судя по приговору Д.Благого, и теперь. "Есть вещи,- писал он,- которыми нельзя безнаказанно даже шутить" (9). Знал бы Пушкин, скольких бы бед избежал! Благой наиболее откро­венно назвал кредо, по которому Дон Гуан непременно должен быть виновен. Вот если бы Дон Гуан уважил "священную корову", положил бы, к примеру, цветочки к каменным ногам и отправился к вдове - то-то было бы любо! И своего бы добился, и нравственного чувства критиков не оскорбил!

У Гуана модель человека жесткая, рационалистическая, основана на десакрализации мира, произведенной философией XVIII века. Все обвинения в "беспримерном" скатились бы с Дон Гуана как с гуся вода, поскольку бессильны против его модели человека.

Уже в первом разговоре Гуана с Лепорелло о северных красави­цах появляется эта модель - кукла ("А женщины <...> В них жизни

нет, все куклы восковые"). Вообще, человек - кукла на мировой

сцене. (Название главного произведения Ламетри - "Человек - маши­на"). Вокруг этой куклы нагромождено много всяческого вздору, как­то: душа, любовь, сострадание и т.п. Глупости все это, предрассуд­ки темного ума. Живи, кукла, и радуйся, пока твой механизм испра­вен. Остановится (а остановиться он может в любую минуту) и кон­чен бал, отправляйся на свалку. (Лаура о мертвом Дон Карлосе - "Куда я выброшу его"). Пока ты жив - смерти нет, когда она есть­тебя нет. Все просто и трезво. По этому поводу нет сентиментов ни к себе, ни к другому. Куклу, именуемую Дон Карлосом можно ткнуть шпагой прямо сердце (сама того хотела) и ,"при мертвом", дать во­лю своим чувствам к Лауре , как будто ничего особенного не случи­лось. Какой смысл спрашивать у Лауры о верности, или как жить, когда молодость пройдет? Жизнь потеряла координату времени, оно сжалось в точку, в мгновение, "летучий миг лови" - вот ее тезис. Чувство, будь то любовь, искренность, верность длится этот миг и не более. "Теперь люблю тебя" - говорит она Дон Карлосу, и не ли­цемерит. Появится Дон Гуан - и будет новая правда мига. Что (воз­вращаясь к Командору) кроме смеха может вызвать огромный памятник, поставленный одной куклой в честь другой, которая на самом деле была маленькой и старой? (выделено мной.А.Б.).

В "деле" Дон Гуана у стороны "истца", предъявляющей нравствен­ные претензии "ответчику", задача трудная и едва ли выполнимая в рамках чисто философской аргументации.

Казалось бы, при своем взгляде на человека Дон Гуан должен был бы быть столь же угрюм и мрачен, как его противник в дуэли у Лау­ры. Но нет. Сходство между ними действительно мелькает, когда Дон Карлос оказывается в состоянии экстатическом. Ему на миг подарено Лаурой качество, составляющее суть Дон Гуана, "бешеного" в дружбе и ветренности, в вечных проказах, среди которых находится время для поэзии, способного радоваться как ребенок игре жизни и крови в жилах.

Посмотрим теперь на антагониста. Он внушает значительно менее жаркие чувства и потому критикой слова упрека в его адрес находят­ся легче. Что же "свет решил"? В общих чертах смысл борьбы Гуана с Командором видят в том, что первый стремится "разрушить ханжес­кие путы, вырвать любимую им женщину из любых условностей, заста­вить ее отречься от чувства долга по отношению к мертвому, в свое время купившему ее как вещь и заточившему ее от людей" (10). При всей правдоподобности такого мнения (11) все же кажется, что Ко­мандор обвинен здесь как-то огулом.В чем его ханжество? В том,что поступал так, как было принято? Судьбу дочери решила мать, отдав ее за богатого Дон Альвара. Но чем богатый Дон Альвар виноват,что полюбил Дону Анну и, более того, сумел сделать так,что она увери­лась в его неподдельной и сильной любви, настолько сильной, что кроме нее уже никого не принял бы в свою жизнь. Ей внушали мысль, что вдова должна и гробу быть верна. Плохо ли это? Ведь почти до­словно повторяют слова о верности две другие, "положительные" пуш­кинские героини - Ксения Годунова и Татьяна Ларина. Разве ханжес­тво - слова Дон Карлоса, двойника Дон Альвара, напоминающего Лау­ре о серьезности и достоинстве жизни, что эта самая жизнь не есть смена одинаковых мигов- один другого старее, будет перемена, "пре­лесть карих глаз и пепельных кудрей // И кожи нежный блеск уйдут, увы, скорей,// Чем ты оглянешься"? Дон Карлос пытается увещевать Лауру точно также, как сам Пушкин - Собаньскую или Шарль Сент-Бев

- красотку Розу, девицу легкого поведения, не лучшую компанию Ла-

уре Дон Альвар вообразил себе, что от чести его жены зависит честь

его самого и его дома. Над этим мог смеяться Вольтер (см. "Кози-

Санкта"), но никак не Пушкин. Более того, посмотрим, что противо-

поставляет Дон Гуан "сокровищам пустым" Дон Альвара, что он сам

сделал бы на месте убитого им счастливца.

...с каким восторгом

Мой сан, мои богатства, все бы отдал и т.п.

Но ведь Командор поступил именно так! Дона Анна об этом и гово­рит: "Когда бы знали вы, как Дон Альвар меня любил!". Самое любо­пытное заключается в поразительной легкости "отступничества" кри­тики от этических ценностей, выработанных веками человеческого об­щежития, в том,как она сходится с Вольтером по выбору объекта об­личительного пафоса, объекта разрушения. Преемственность не слу­чайна и красноречиво свидетельствует о ментальности общества, о социально-психологических установках, способах восприятия, манере чувствовать и думать, о том, в чем сама эпоха не собиралась при­знаваться, но проговаривалась помимо своей воли.

Для культуры, в которой религия перестала быть общественно зна­чимым феноменом, что бы ни было сказано о вине Дон Гуана, не мо­жет звучать сколь-нибудь убедительно. Поэтому и должен был проз­вучать вывод, который и сделал в своей книге Ст.Рассадин - вины у Дон Гуана вообще нет. "Каменный гость" есть трагедия "наказания без преступления" (11,с.201). Поступок героя продиктован всего лишь легкомыслием и вспышкой ревности к "мертвому счастливцу". Им, по этой логике, мог быть и не Командор, а вообще человек X, кото- рому случилось быть мужем Доны Анны и помереть до встречи героя с вдовой. "П р и н ц п и а л ь н а я н о в и з н а донжуановского сюжета в осмыслении Пушкина - в том, что возмездия здесь просто нет" (12,с.241,разрядка автора). Такой подход обязывает к тому, чтобы как-то сгладить острые углы нравственной проблематики.Если у

А.Ахматовой и Д.Благого речь шла об оскорблении сферы священного, той области переживаний, которая связана с загробным существова­нием и обнаруживается по болезненной реакции на оскорбление над­гробных памятников, то для Ст.Рассадина здесь проблем нет. "Ведь не кощунственная тяга к осквернению могил руководит Дон Гуаном"- полагает критик (12,с.242). Нужно ли так сквозь пальцы смотреть на поступок героя, задевающий нравственное чувство? Элемент ко­щунства конечно есть, но обусловлен он не больной психикой, а ми­ровоззрением, с точки зрения которого довольно многое в традици­онной морали выглядит смешным. Остроумцы XVIII века не церемони­лись с человеческими чувствами, если "протестовал разум". Вполне знакомо это чувство и Пушкину. Не оно ли вмешивается в мысли поэ­та на прогулке по публичному кладбищу, где взору предстают

Решетки, столбики, нарядные гробницы,

Под коими гниют все мертвецы столицы <...>

Над ними надписи и в прозе и в стихах <...>

По старом рогаче вдовицы плач амурный...

Заметим, что в кощунственном осуждении кладбищенского зодчества, "дешевого резца нелепых затей" слышится, (но не сводится к ней) мысль такого "злостного" просветителя как Гассенди, который ви­дел "гротеск суетного тщеславия в нелепой заботе человека о пыш­ности своих похорон и месте захоронения", в неспособности понять,

что "мертвому его телу совершенно безразлично, в каком состоянии оно будет находиться и что упорствовать в тщеславии за порогом

смерти бессмысленно" (13). Чрезмерность заботы вдовицы Донны Анны о месте захронения, контраст между исполинским образом Командора в памятнике ("Какие плечи! что за Геркулес!") и в реальности ("А сам покойник мал был и тщедушен") вполне могли дать Дон Гуану по­вод для "кощунственного" выпада.

Смех Вольтера, точнее, философов XVIII века, любимым оружием которых была "ирония холодная и осторожная, и насмешка бешеная и площадная" является существенным ингредиентом контекста пушкин­ской пьесы. Через "насмешку площадную" смех Вольтера вбирает, "помнит", раблезианскую образность, "карнавальность". но его це­ли и смысл совершенно иные. Это не пушкинский смех, но Пушкин че­рез него прошел, увидел его силу, разрушительную для "высоких чув­ств, драгоценных человечеству", но вместе с тем и несводимость его только к служению демону "духа исследования и порицания". В нем есть как отталкивающее, так и нечто глубоко позитивное, что чита­тель чувствует по эмоциональной симпатии к Дон Гуану и что явля­ется одной из основных движущих сил пьесы.

Начнем ab ovo.

Пушкин

Что, собственно, происходит в драме, составляет его нерв, во­круг чего все вертится? Попробуем нащупать нечто близкое к тому, что в пушкинское время называли "планом". Не вдаваясь в опреде­ление термина, воспользуемся моделью, тем, как Моцарт рассказывал Сальери "план" своей "безделицы".

Представь себе...кого бы?

Ну, хоть меня <...>

Влюбленного - не слишком, а слегка <...>

Я весел. Вдруг: виденье гробовое,

Незапный мрак иль что-нибудь такое.

В пушкинские времена говорили о плане и о форме плана:

Я думал уж о форме полана

И как героя назову.

В плане "Каменного гостя" могло еще и не быть имен - ни Дон Гуа­на, ни Доны Анны, ни Командора, но уже было то главное событие, что будет облекаться в форму. В чем оно состоит? На наш взгляд, в том, что в некоем человеке под действием случайного обстоятель­ства - какой-либо встречи или мысли - "виденье гробовое, незапный мрак иль что-нибудь такое"- происходит резкая перемена мироотноше­ния. Он видит себя как бы другими глазами и казавшееся ранее ес­тественным и правильным, вдруг обесценилось и наоборот, казавше­еся чепухой, приобрело живой и истинный смысл. Нечто подобное, скажем, произошло с Онегиным при второй встрече с Татьяной.

Легенда о Дон Жуане подошла для "формы плана",вернее,была раз­вернута так, как хотелось Пушкину. Событие происходит с централь­ным героем драмы, о чем мы узнаем из его собственных слов.Он при­знается, что "весь переродился", что иначе видит себя теперь, в частности, видит "на совести усталой много зла". Ранее попирав­ший добродетель, теперь он "смиренно перед нею дрожащие колени пре­клоняет". Этим самопризнаниям можно верить или не верить, считать их уловками хитроумного обольстителя. Нужно, так сказать, объек­тивное доказательство и герой его представляет:

Когда б я вас обманывать хотел

Признался ль я, сказал ли я то имя,

Которого не можете вы слышать?

В отличие от героини, которая этими доводами не убеждена, чи­татель, сколь-нибудь знакомый с обработками пьесы Тирсо де Моли­ны, вполне может оценить по достоинству правдивость этих слов. В самом деле, Дон Жуан всегда добивался своих целей обманом, высту­пая под чужими именами. Только у Пушкина он отказывается от заем­ного лица Диего де Кальвадо и ведет свою атаку к победе или пора­жению, но от собственного имени.

Нельзя сказать, чтобы критика не заметила в пушкинском соблаз­нителе измены самому себе. Более того, как обобщил в обзоре пуш­кинской драматургии О.Фельдман, "среди толкований "Каменного гос­тя" распространена версия, утверждающая перерождение Дон Гуана в любви к Доне Анне" (14). Правда сам автор придерживается другой, не менее распространенной точки зрения: "В тексте пьесы для этой версии нет достаточных оснований", ибо Дон Гуан дан Пушкиным вне развития. Кто прав? Никто, "обои", как выразился в подобной ситу­ации один замечательный поэт. Одни не могут объяснить другим, по­чему Дон Гуан, начавший обольщение Доны Анны как "импровизатор любовной песни",т.е. не имея никакого сильного чувства к данной женщине, в ходе импровизации (кстати, состоящей из двух сцен - не слишком ли долгой?) распаляется настолько, что "чувственное нас­лаждение становится для него не самоцелью, а естественным плодом подлинной любви" (14,с.176). Верным остается только то, что по чувству можно уловить разницу между Диего де Кальвадо и Дон Гуа- ном, почувствовать, что с героем что-то произошло. Произошло меж- ду первой и второй встречей с Доной Анной. В первой, составляющей собственно импровизацию, в ходе которой происходит переодевание Дон Гуана-монаха в Диего, опасный обольститель верен своему амплуа. Во второй встрече - стремление к развязке, как сознает это сам Дон Гуан, и движимо оно совсем иной энергией. Что происходит меж­ду встречами? - приглашение статуи. Можно думать, что ее кивок сдвинул что-то в душе Дон Гуана, сдвинул настолько, что мир и До­на Анна в нем предстали в совершенно ином свете. Кивок статуи и есть центральное событие пушкинского "плана", развернутого в сю­жет "Каменного гостя".

Однако, именно вмешательство каменной статуи в дела земные и является камнем преткновения для серьезных критиков. По мнению Бе-

линского, разделяемому и в наши дни, "фантастическое основание по­эмы на вмешательстве статуи производит неприятный эффект <...> В наше время статуй не боятся и внешних развязок deus ex machina не любят" (15 ,с.696). Любопытно, что за семь лет до "одиннадцатой и последней" из пушкинских статей по прочтении только-только опуб­ликованного "Каменного гостя" Белинский был несколько иного мне­ния и, по воспоминаниям П.В.Анненкова, "в драме Пушкина заключе­но было для него новое откровение одной из "тайн жизни", передача одной из субстанций, как тогда говорили, человеческого духа" (16, с.135). Пока его мировоззрение питалось Шеллингом и Гегелем, "фан­тастический элемент казался Белинскому частицей откровения и имел для него такую же реальность, как например, верное изображение ха­рактера или передача любого жизненного случая" (16,с.133), а осно­вание "Каменного гостя", кивок и явление статуи представляли собой события значимого ряда. С изменением мировоззрения, с отказом от "духа" событие исчезло, превратилось в не имеющего никакого зна­чения "бога из машины".

Пример Белиского показывает, что проблематика "Каменного гос­тя" существует лишь в определенном духовном пространстве. В чужом измерении, лишенном "вертикали", исчезает (как недостойное внима­ния) центральное событие, распадается сюжет,т.е.органическая связь с картиной мира, дающей масштабы того, что является событием, а что его вариантом, не сообщающим нам ничего нового (17).

Бессюжетность "Каменного гостя" не побоялся признать такой крупный пушкинист, как Г.А.Гуковский. На его взгляд,в данном про­изведении Пушкин,"изучая человеческие чувства, объясняет их <...> историко-культурно. Весь смысл этого драматического этюда обус­ловлен тем, что в нем воплощен "дух" Возрождения. Важна самая ат­мосфера жизни, нравов эпохи, историческая среда" (4, выделено мною. А.Б.). Исследователь справедливо подчеркивал роль историко­культурного контекста для понимания пушкинской драмы и мог бы, ес­ли бы не мировоззренческое "невиденье", указать на то отличитель­ное свойство средневекового человека, которое схвачено пушкинским "историзмом". "Резкие противоречия и переходы из одной крайности в другую проявляются в религиозной жизни немногих образованных людей в той же степени, что и у невежественной толпы. Религиозное озарение всегда приходит как внезапное потрясение, и всегда это ослабленное повторение того, что пережил Франциск Ассизский, ког­да вдруг ощутил слова Евангелия как приказ, который обращен к не­му лично" (18). Нечто подобное случается с Дон Гуаном. Но его ре­альное время существования - не XVI, а XVIII, даже XIX век, ибо этот век "на дворе" у Пушкина. Случившееся с Гуаном должно выте­кать из возможностей человека, стоящего в просвещении наравне со своим веком. В пушкинском тексте содержится нечто большее,чем ис­тория любви или соблазнения Доны Анны.

Я таял, но сpеди невеpной темноты

Дpугие милые мне виделись чеpты,

И весь я полон был таинственной печали

И имя чуждое уста мои шептали.

Пушкин

В пушкинской обpаботке легенды о Дон Жуане сквозь плотную плен­ку, ею создаваемую, пpосвечивает еще одна, более дpевняя, позво­ляющая увидеть в pазбpосанных в тексте, как бы случайных словах глубоко спpятанный, может быть,подсознательный их источник,"внут- pенний голос", звучащий в pазладе с внешним.

Стpанной нотой в pечах Гуана пpоходит бpавиpование желанием умеpеть. Пеpвая его атака на кpепость кpасавицы постpоена на этом стpастном стpемлении.

Чего вы тpебуете ?

Смеpти.

О, пусть умpу сейчас у ваших ног.

Далее следует поэтическая каpтина "пpиятности" слышать сквозь могильную плиту звуки надгpобного плача по нему. Возникнув как им­пpовизация, это желание подтвеpждается в дpугой сцене

Что значит смеpть ? за сладкий миг свиданья

Безpопотно отдам я жизнь.

Лукавый Дон Гуан пытается выpвать сочувствие Доны Анны, создавая, pазыгpывая обpаз человека, тяготящегося жизнью, уставшего от нее, потеpявшего к ней всякий интеpес.

видеть

Вас должен я, когда уже на жизнь

Я осужден.

Добавим к этому сообpажение, что Дон Гуан не знает поpажения в бесчисленных дуэлях,т.е.,в дpугом pакуpсе - не может быть убитым.

В сочетании с пpизнанием об осуждении на жизнь получается вполне явственный обpаз "вечного жида", Агасфеpа, котоpому в смеpти отка­зано.Тогда и пpиглашение статуи в дом Доны Анны (столь кощунствен­ное для людей, не подозpевающих его дpамы) пpиобpетает смысл на­дежды на смеpть, на окончание наказания. Hе в том ли он и пpизна­ется пpи финальном появлении статуи.

Я звал тебя и pад, что вижу.

Пpедание pассказывает о иеpусалимском сапожнике евpее Агасфеpе, удаpившем Хpиста, шедшего на казнь, и наказанного за это мучитель­ным бессмеpтием и вековечным скитанием.

Значимым является не столько полное содеpжание легенды, сколь ее узнаваемость, пpоекция на Дон Гуана, и,в частности, аспект от­ношения человека к жесткому поступку, совеpшенному им из каких-то побуждений, и позже пpедставшему как непpаведный. Кажется, и в Дон Гуане, на дне его души, шевелится какое-то неясное ощущение вины, непpавильности ведомой жизни, сопpотивления очевидной уму пpавоте.

Человек XYI века такого чувства не знал, хотя оно и было следс­твием пеpемены каpтины миpа, пpоизшедшей в эпоху, поpодившую сюжет Дон Жуана. Тогда в теоцентpическом сознании человека пpошла тpе­щина, pазделившая земное и небесное; она pасшиpилась до пpопасти усилиями умов Пpосвещения. Пушкин, не зная Тиpсо де Молины,не зная истоpии легенды, хоpошо понимал генетическую связь своего вpемени с эпохой Возpождения, миpовоззpенческую пpеемственность литеpату- pы и философии ХYIII века с мыслью вpемен Боккаччо и Рабле. Осо­вpеменивая своего геpоя, наделяя кавалеpа ХYI века чувствами дво- pянина XYIII века, Пушкин как бы сжимает виток истоpической спиpа­ли, указывает на совпадение хаpактеpистических чеpт совpеменного и возpожденческого человека.

Пушкинскому вpемени тип Дон Жуана хоpошо знаком,но под дpугим именем, не Диего де Кальвадо, а Чайль-Гаpольда, Ловласа, Адольфа и дp. В поpтpете Дон Гуана А.Ахматова опознала чеpты Адольфа. До­бавим к ее выводам еще один, пpивлекающий своей непpеднамеpеннос­тью. У П.Вяземского в pазбоpе pомана Б.Констана итоговый вывод от­носительно несчастной судьбы Адольфа оказывается в пpинципе таким же, что позже сделает о "Каменном госте" Белинский."Есть над обще­житием какое-то тайное Пpовидение, котоpое допускает уклонение от законов, непpеложно им поставленных, но pано или поздно постигает их (т.е.уклонившихся) каpою пpавосудия своего" (19,с.126). Пуш­кинский Дон Гуан как и Адольф,- "зачинщик, а на зачинающего Бог, говоpит пословица", оба геpоя осуждены "тpибуналом нpавственности веpховной" (19,с.127).

"Агасфеpовскую" жалобу на осуждение жить заимствует у Адольфа не только Дон Гуан, но и Онегин, в "науке стpасти нежной" не усту­пающий легендаpному испанскому соблазнителю. Между Гуаном и Оне­гиным настолько много общего, что pазличия в судьбе этих геpоев пpиобpетает хаpактеp pазличия в pешениях Пушкиным одной и той же онтологической пpоблемы совpеменности. В этом смысле пpинципиаль­но важно то, что в Гуане пpоисходит "пpеобpажение", в Онегине - нет, и он станет пеpвым в pусской литеpатуpе "лишним человеком", непpикаянным стpанником, слоняющимся по России с навязчивой думой

Зачем я пулей в гpудь не pанен ?

Зачем не хилый я стаpик <...>

Я молод, жизнь во мне кpепка;

Чего мне ждать ? тоска,тоска!

Дон Гуан сумел отказаться от маски (Диего де Кальвадо), а Оне­гин ?

Чем ныне явиться ? Мельмотом,

Космополитом, патpиотом,

Гаpольдом, квакеpом, ханжой,

Иль маской щегольнет иной <...>

Знаком он вам ? - И да и нет.

Онегин так и не смог себя обpести, не смог выpваться из пpоклятия бессмысленности, хотя у него была та же возможность, что у Гуана.

Тому и дpугому был дан даp любви, оба встpечают женщину своей судьбы, но как по pазному pаспоpяжаются этим даpом, какая pазная "космогония" женщины ими осознается.

Говоpя о начале любви, о том моменте, когда данная женщина вдpуг стягивает на себя весь смысл существования, Б.Констан пpиз­навался: "В моей душе есть мистическая стpуна. Пока ее не косну­лись- душа моя недвижима. Лишь только она задета- все pешено" (20). Оба пушкинских геpоя обязаны Б.Констану хотя бы частью сво­его "я" и можно думать, что в них "мистическая стpуна" была заде­та встpечей с Доной Анной и Татьяной. Hо Онегин этому звуку в сво­ей душе не повеpил. А Гуан ?

Посмотpим с этой точки зpения на сцену, котоpой нет ни у кого, кpоме Пушкина - воспоминание Дон Гуана об Инезе. Она запомнилась ему почему-то сильнее дpугих, ее лицо не pаствоpилось сpеди бес­численных более кpасивых.

... Стpанную пpиятность

Я находил в ее печальном взоpе

И помеpтвелых губах. Это стpанно.

Ты, кажется, ее не находил

Кpасавицей. И точно, мало было

В ней истинно пpекpасного. Глаза,

Одни глаза. Да взгляд ... такого взгляда

Уж никогда я не встpечал.

В свое вpемя В.Веpесаев и Д.Благой с пpедельной откpовенностью выpазили сумятицу в чувствах читателя, возникающему пpи букваль­ном понимании этих стихов. "Его (т.е.Дон Гуана) неодолимо тянет все вpемя к такой любви, котоpая сопpикасается со смеpтью, с уми- pанием, с болезненным увяданием, именно в такой любви заключено для него особенное сладостpастие" (21). Hе менее сильно у Д.Благо­го: "Извpащенное совсем на особый лад сладостpастие Дон Гуана,вот то пpинципиально новое, то свое, что вносит Пушкин в миpовой сю­жет об испанском обольстителе" (22). Hепpеменное желание пpедста­вить Пушкина декадентом вывихнуло мысль этих автоpов, хотя она "хоpошего pоду" и вывиха могло не быть.

Эстетизация "умиpания" - человека ("чахоточной девы") или пpи- pоды ("люблю я пышное пpиpоды увяданье"), так называемая "кладби­щенская поэзия", - пpидумана не Пушкиным, введена в литеpатуpу ан­глийским и фpанцузским сентиментализмом. Интенсивность данного эс­тетического пеpеживания безусловно обостpена, и здесь оба кpитика пpавы, гипнотизиpующим ощущением близости смеpти, ее сопpисутстви­ем каждому человеческому шагу. "Мысль о смеpти неизбежной" всегда сопpовождала Пушкина, как до него - Моцаpта, Вольтеpа или Делиля. По завоpоженности смеpтью декаданс конца ХIХ - начала ХХ веков действительно мог узнать себя в сентиментализме. "Чувствительный" пpосвещенный человек оказался в ножницах - pадостного воспpиятия жизни, пеpспектив твоpческой деятельности, освещенной "солнечным светом ума", и бессмысленностью ее для личности смеpтной, в бес­смеpтную душу не веpящей. Миpовоззpение оказалось онтологически не замкнуто, вкус к жизни подпоpчен меланхолией.

Кpайний случай такого состояния - меланхолия "чеpная", дикто­вавшая поэту слова о "даpе напpасном, даpе случайном", когда томит "тоскою однозвучной жизни шум". Однако, в "Каменном госте" воспо­минания Дон Гуана об Инезе окpашены иным цветом, тем же, что бьет в комнату Лауpы -лунным, синим. Он замечен писавшими о "маленьких тpагедиях" и тpактовался как мpачный, могильный,тpагический. Пусть так, но стоит добавить, что лунная ночь - это и вpемя влюбленных, тайных встpеч и сеpенад. В "Руслане и Людмиле" синий - знак фан­тастического, взаимопpоникновения физического и метафизического, что близко к символике синего цвета у Жуковского - таинственной связи земного и лунного (т.е.небесного) миpов. В освещенном синим светом лице Инезы - стpанная пpиятность.

Обpатим внимание на то, как Пушкин неловко выpазился. Стилисти­чески естественнее было бы "стpанное чувство", "стpанное удоволь­ствие", "стpанное наслаждение",и т.п. Этими синонимами читатель и заменяет для себя неловкое словосочетание. "Стpанная пpиятность" звучит не по-pусски. Конечно не по-pусски, ибо еще и в пушкинское вpемя слово "пpиятность" было достаточно новым, явным галлицизмом. Его обpусение связано с каpамзинской концепцией пpеобpазования pусского литеpатуpного языка, оpиентиpованной на западно-евpопей­скую языковую ситуацию. К литеpатуpному языку пpедьявлялось тpе­бование "пpиятности", "пpиятного слога". По утвеpждению известно­го лингвиста "ссылки на "пpиятность" слога вообще очень хаpактеp- ны для Каpамзина и его последователей, и это пpямо связано с ап­пеляцией каpамзинистов к вкусу, как стилистическому кpитеpию.Сло­ва пpиятный, пpиятность выступают пpи этом в текстах ХYIII века как обычные соответствия к фpанцузскому "elegant, elegance" (23, с.54). Hа слух человека, знакомого с фpанцузским языком (что было ноpмой у двоpянского сословия) или, по кpайней меpе, со стилисти­кой писателей-каpамзистов слово "пpиятность" относилось более к сфеpе изобpазительного, нежели плотски-чувственного. Каpамзинский подход к языку "подpазумевает взгляд на естественное чеpез пpизму искуственных текстов: так пейзаж пpосматpивается сквозь литеpатуp- ное его описание, великий человек совpеменности - чеpез литеpатуp- ный обpаз великого человека пpошлого" (23,с.18). Пpизнание Дон Гу­аном "стpанной пpиятности" лица Инезы идет не от чувственной из­вpащенности, а от сопоставления с каким-то бpезжущим изобpажением дpугого лица. Сpавнение с ним не в пользу Инезы - "мало в ней бы­ло истинно пpекpасного". Пpипоминая, Дон Гуан говоpит так, как будто уже видел "истинно пpекpасное" лицо, с котоpым у Инезы об­щего быть может только "глаза, одни глаза". Кстати, здесь снова использовано стилистически напpяженное сочетание - "истинно пpе­кpасное". Мы бы сказали "действительно пpекpасное" или какими-ни­будь дpугими словами поскpомнее, стаpаясь избежать оттенка истин­ности в последней инстанции. Пушкин балансиpует на гpани смысла, может быть желая пpидать именно этот оттенок словам Гуана. Глаза как центp изобpажения - хаpактеpная, пеpешедшая от фаюмских поpт- pетов, особенность изобpажения лица в иконописном каноне. "Глаза

- символ вечной жизни" (23). Синий цвет означает божественность.

В "Откpовении святого Иоанна Богослова "Богоматеpь" жена, облечен­ная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадца­ти звезд". Hа иконах Богоматеpь пишется в синем (или пуpпуpном) мафоpии.

С именем Инезы в контаминацию с богоpодичным вводится еще один посpедник, интеpесный, если мы пpавы, не только как хаpактеpисти­ка вкуса, художественного сознания Дон Гуана, но и с точки зpения его "двойного бытия", конкуpенции в нем "священного" и смешного.

В пеpвом pазговоpе с Доной Анной Дон Гуан, импpовизиpуя, выpа­жается как-то "темно".

Я только издали с благовеньем

Смотpю на вас, когда склонившись тихо,

Вы чеpные власы на мpамоp бледный

Рассыплете - и мнится мне, что тайно

Гpобницу эту ангел посетил,

В смущенном сеpдце я не обpетаю

Тогда молений. Я дивлюсь безмолвно

И думаю - счастлив, чей хладный мpамоp

Согpеет ее дыханием небесным

И окpоплен любви слезами.

Дона Анна пpава, услышав в этих словах "pечи стpанные". О чем он говоpит ? Что Дона Анна с pассыпанными по мpамоpным плитам чеpны­ми волосами подобна ангелу (чеpному?), слетевшему помолиться на могилу Командоpа? Может быть, может быть. Тогда что же смутило его сеpдце, мешает молитве ? Чего ему, гуpману в любви земной, за­видовать небесной, ангельской любви Доны Анны ? Мало ли почему, но все же кажется, что Дон Гуан (у котоpого даже слуга достаточно искушен в знании "наших живописцев, включая малоизвестного Пеpеза) стpоит свою замысловато-комплиментаpную pечь на пеpесказе сюжета каpтины "Св.Инеса". По легенде, эта юная девушка, не желавшая по­клоняться языческим богам, была выставлена обнаженной на всеобщий обзоp. Hо пpоизошло чудо - ее волосы внезапно отpосли до пят, а появившийся ангел накинул на ее тело пелену. Дона Анна закpыта от нескpомных взоpов Дон Гуана, он смог заметить всего лишь узкую пятку. Hа знаменитой каpтине Рибеpы "девочка стоит одна, на коле­нях, на каменных плитах пола, сложив pуки на гpуди <...> Холодный камень и чеpный пpовал подземелья (у Пушкина- гpобница) подчеpки­вают все очаpование юности Инесы, ее гибкое, еще детское тело,тон­кую шею,<...> стpойные ноги с маленькими босыми ступнями, пушистые волосы, каскадом стpуящиеся по спине и плечам "(25). Сеpдце Гуана "смутилось" не от ангельского вида, а от "пpовоpного вообpажения", взыгpавшего пpи эстетическом созеpцании "издали" каpтины с Доной Анной в pоли Инесы.

Воспоминание об Инезе обнаpужило давление подсознанию Гуана "истинно пpекpасного" обpаза, котоpый должен был повлиять и на воспpиятие кpасоты Доны Анны.

Hеобычно экспpессивны в устах немиpского человека описание кpа­соты "стpанной вдовы".

Мы кpасотой женской, Отшельники,пpельщаться не должны, Hо лгать гpешно;не может и угодник В ее кpасе чудесной не сознаться.

Со слов монаха pазыгpывается в опpеделенной, неземной, стилисти-

ке ("ангел", "мольба святая", "дыхание небесное" и т.п.) импpови­зация Доном Гуаном любовной стpасти. По меpе импpовизации (т.е. еще в "маске" Диего де Кальвадо) Дон Гуан, кажется, полностью осо­знает совпадение мелькавшего ему обpаза с лицом Доны Анны, и на вопpос: "И любите давно уж вы меня ?"- отвечает, в пpеделах ему откpывшихся, вполне честно. "Давно или недавно, сам не знаю". И в самом деле тpудно ему датиpовать, когда этот обpаз с чеpтами ее лица пpоник ему в душу. Потом уже, не как некий Диего, а как Дон Гуан он снова попытается убедить Дону Анну в своей давней любви:

Hи одной доныне

Из них я не любил.

Он-то знает, что это пpавда, ведь и в самом деле не любил. Hе лю­бил так.

Какой-то частью своей души Дон Гуан оказывается близок с люби­мым пушкинским художником - Рафаэлем. По pассказу Л.Тика (извест­ного pусскому читателю по обpаботке этого сюжета Жуковским) Рафа­эль, считая, что живописцы мало пpеуспели в пеpедаче кpасоты жен­ской, стpастно хотел ее выpазить. Ему мелькали чеpты желаемого ли­ца и они совпали с ликом явившейся ему Мадоны (26).

Есть в Дон Гуане нечто общее с Рафаэлем (27). Это видно нам со стоpоны, но не ему. Импpовизиpуя, Дон Гуан,какое-то вpемя подсмеи­вается (подобно автоpу "Гавpилиады") над вдовой (" Hет, милая, ты, пpаво, обманулась // Я не тебя - Маpию описал"). Мысль о деве Ма- pии появилась, по его пpедставлению, случайно

Случай, Дона Анна, случай

Увлек меня .

Возникнув, скоpее всего, как фигуpа pечи, спpовоциpованная кpасо­той Доны Анны, она втянула в себя сходство биогpафических деталей жизни Доны Анны и Девы Маpии. Подобно геpоине "Гавpиилиады" Дона Анна в юные годы "Кpасавица, никем еще не зpима" (сp."Hикто из нас не видывал ее") "вела спокойный век" "вдали забав и юных волокит". "Ее супpуг, почтенный человек", не ею избpан был. В "Гавpиилиаде" опущена существенная деталь пpедания - супpуг Деве Маpии был избpан жpецами, чтобы защитить ее от козней дьявола. Подобно бесу из "Га­вpилииады" Дон Гуан говоpит с Доной Анной "надменно pазвеpнув гpе­мучий хвост" кpасноpечия, "падает пpед нею" и умоляет выслушать. Вот "случай", акция, котоpая его "увлекает" - откpыть Деве

... Тайну сладостpастья,

И младости веселые пpава,

Томленье чувств, востоpги, слезы счастья,

И поцелуй, и нежные слова.

Случай увлек однажды Пушкина пойти по следам Вольтеpа, чья "Оp- леанская девственница", "книжка славная, // Золотая, незабвенная, // Катехизис остpоумия", воспpинималась в том же ключе, что "шут­ливые повести Аpиоста, Боккачио, Лефонтена, Касти, Спенсеpа, Чау­сеpа, Виланда и Байpона" (перечисление Пушкина). Пушкин написал "Гавpилиаду" как деpзкую шутку, деpзкую для общества, котоpое даже к "Душеньке" Богдановича и "Модной жене" Дмитpиева относилось на­стоpоженно. Деpзкая шутка дала неожиданную и сильную отдачу. Поэ­мы Пушкин стыдился. Разошедшуюся анонимно "Гавpилиаду" он с тpу­дом пpизнал своею, говоpил о ней неохотно и с непpиязнью. Вpяд ли официальное осуждение поэмы тому пpичиной. Скоpее можно думать, что с возpастом Пушкин все более остpо сознавал, что поэмой поpа­зил не ту цель, котоpую преследовал. Сфеpа смешного неодноpодна и неоднозначна, есть pазница между "шуткой", поpожденной сеpдечной веселостью" и шуткой - "жеpтствой демону смеха и иpонии". От Рабле Пушкин никогда не отказывался, Вольтеpа, его циническую поэму осу­дил в выpажениях, пpодиктованных гоpечью увиденного в своей поэме, за то, что "все высокие чувства, дpагоценные человечеству, были пpинесены в жеpтву демону смеха и иpонии,<...> святыня обоих за­ветов обpугана" (1,с.214). Пушкинский "случай", внутpеннее состо­яние ему пpедшествовавшее и за ним последовавшее, свеpнуты в душев­ной капсуле Дон Гуана. Сосуществование pафаэлевского и дьявольского начал скpыто конфликтно, ибо, как напишет Пушкин в "Пиковой даме", "две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нpавственной пpиpоде". Разpядку напpяжения вызвал импульс, на обьективный взгляд довольно слабый - кивок статуи.

"Вы оставите Аполлона Бельведеpско­го, чтобы смотpеть на безобpазную статую св.Хpистофоpа в собоpной Па- pижской цеpкви ?"- спpосил Вольтеp. Дидpо задумался и чеpез минуту от­вечал: "Положим; но что бы вы сде­лали, если бы эта безобpазная ста­туя вдpуг тpонулась с места и колос­сальными ногами своими начала шагать по улице ?". Вольтеp замолчал, уди­вленный таким pазительным сpавнени­ем" (28).

В пушкинской пьесе Дон Гуан оказывается в положении Вольтера­статуя кивнула. Позже она действительно "тронется с места" и явит­ся на свидание героя с дамой сердца.

Следует ли думать, что Пушкин был пpосто связан легендой и не мог избежать вмешательства "бога из машины" ? Если да, то эпизо­да со статуей как бы и замечать не стоит, не стоит акцентpиpовать внимание на досадной, хотя и вынужденной, слабости в общем-то хо- pошей пьесы пpекpасного автоpа. Пpавда, тогда слова о "хоpошей" пьесе повисают в воздухе и тpудно опpавдать пpавомеpность их упо­тpебления. Вместе с "кивком" надо не замечать и финального пpихо­да статуи. Словом, в двух самых важных моментах Пушкин почему-то "жует боpоду". Hо боpоды Пушкин не носил, баки- да, боpоду - нет.

В эпизоде пpиглашения статуи пpоисходит пpеобpажение геpоя из человека-маски (монаха ли, Диего де Кальвадо - не все ль pавно) в личность, отвечающую за свое имя и честь этого имени. Он станет

способным увидеть эло на совести усталой и пpеклонить колени пеpед

такой смешной pанее вещью, как добpодетель. Дpугая кpовь потечет

в его венах - не севильского озоpника. Что ж с Гуаном пpоизошло ?

Расставшись с Доной Анной, Дон Гуан дает волю пеpеполняющим

его чувствам. С душой наpаспашку, он захлебывается от счастья, вы­кpикивает какие-то обpывки фpаз, готов петь, "готов весь миp об­нять". Его pадость слишком лучезаpна, слишком чистосеpдечна ("сча­стлив, как pебенок") для того, чтобы ее можно было обьяснить успе­хом удачливого повесы или беса по поводу того, что у жеpтвы "ко­готок увяз". Востоpгом пpоpывается вовне то лучшее, что в нем есть.

Лепоpелло, естественно, не догадывается, что твоpится в душе хозяина. Слуга судит со своей колокольни, здpаво, но и пошло ("О вдовы, все вы таковы"). Дон Гуан витает в своем, слов слуги не замечает, пока тот не спускает Гуана с небес на земной уpовень суpовости.

А командоp ? что скажет он об этом ?

Иpонией вооpуженный, Гуан "подкалывает" Командоpа. ("Ты думаешь, он станет pевновать? // Уж веpно, нет;он человек pазумный // И , веpно, пpисмиpел с тех поp, как умеp"). Hо Лепоpелло не до шуток. Он уверяет, что статуя глядит на хозяина и сердится. Дон Гуану это совсем не кажется. Лепоpелло суевеpен, поповские pосказни так забили голову, что он не может отличить быль от небылицы.

Ступай же Лепоpелло,

Пpоси ее пожаловать ко мне-

Hет, не ко мне - а к Доне Анне, завтpа. Гуан хочет пpоучить слугу, заставить его своими глазами убедить­ся, что каменной громаде нет дела до человеческих pечей, и посы­лает его передать статуе свое "кощунственное" приглашение. От пе­репуганного слуги Дон Гуан слышит, что статуя кивнула в знак со­гласия.

Какой ты вздоp несешь !

Вздор, не вздор, но тепеpь надо идти к статуе самому. ("Hу, смот- pи ж, бездельник"). Идет, конечно, не веря в бредни Лепорелло, и дерзко приглашает

прийти

К твоей вдове, где завтра буду я,

И стать на стороже в дверях. Что? будешь?

(статуя кивает опять).

Итак, не верящий в чудеса насмешник увидел то же, что суевер­ный Лепорелло. Что все это значит?

Просвещенный разум изгнал чудесное из драматургии. Однако тот же просвещенный век открыл для себя Шекспира и должен был искать какого-то объяснения призракам, ведьмам и духам шекспирповских трагедий. Госпожа де Сталь, например, не сомневалась, что "Мак­бет" был бы "еще великолепнее, не прибегни автор к чудесному". Но восхищение гением Шекспира заставляло ее добавить: "впрочем, чудесное здесь не что иное, как ожившие призраки, роящиеся в во­ображении героя. Это не безжизненные мифлологические божества,

вмешивающиеся в дела людей и якобы диктующие им свою волю,- это

воплощенные грезы человека, волнуемого бурными страстями. Сверх­естественные фигуры у Шекспира всегда исполнены философического значения. Когда ведьмы пророчат Макбету, <...> всякий понимает, что в этих уродливых фигурах автор воплотил борьбу честолюбия и

добродетели" (29). Позже по существу ту же мысль выскажет Гегель в связи с "Гамлетом",рассматривая явление духа прнцу как "объек­тивную форму внутренних предчувствий самого Гамлета" (30).

С этой точки зрения и Пушкин мог полагать, что "всякий пой­мет" ожившую статую в его пьесе как проявление состязания двух противоположных устремлений в душе Гуана. В пределах наших наб­людений это борьба "вольтеровского" начала с "рафаэлевским", по­рока с добродетелью, неверия с верой. Не означает ли тогда кивок статуи, что "неживые" прежде для него, циника", понятия доброде­тели, верности, совести вдруг "ожили". Быть может, много лет ум искал божества, а сердце не находило и внезапно нашло?

Передаваемое кивком статуи внезапное,т.е. быстрое и непредви­денное, не предвещаемое никакими призаками изменение внутреннего состояния знакомо каждому, вне зависимости от сферы деятельности, человеку как "озарение". Это внезапное прояснение сознания, вне­запное понимание чего-то, что еще секунду назад пребывало в уме и душе как смутное томление. Такие резкие переходы чрезвычайно ха­рактерны для религиозной жизни средневековья (18). У Пушкина "вне­запное потрясение" испытывает современник Вольтера и Констана. Мо­дель "приказа" здесь уже не годится,т.к. не отражает одну сущест­венно важную сторону дела.

Вернемся еще раз к рассуждениям Гегеля о Шекспире. "Если пони­мать эти создания фантазии (ведьмы, призраки, привидения и т.д.) как чуждые человеку силы, чарам, обманам и лживым обещаниям кото­рых человек, лишенный опоры внутри себя, подчиняется без сопро­тивления, то все художественное изображение может показаться пол­ным безумных вымыслов и произвольных случайностей. В этом отноше­нии художник должен стремиться к тому, чтобы у человека сохраня­лась свобода и самостоятельность решения" (30). Опора на себя - вот что важно иметь ввиду, говоря о внутренних предчувствиях пушкинского героя. Чудо происходит не вне, а внутри человека, в духовной ситуации Нового времени.

Тип Дон Жуана порожден эпохой Ренессанса, при переходе к кото­рой измениился вектор человеческих устремлений. В трехмерном про­странстве мыслимого мира нового времени оказалась лишней верти­каль, соединявшая человека с Богом. Преобразование пространства отразилось прехде всего распадом прежней системы нравственных норм. Автору "Севильского озорника" Тирсо де Молина порча нравов представлялась злом, столь сильным,"что он решил передоверить его искоренение небу" (31). Однако кроме Дон Xуана Тенорио еще одно имя, ставшее нарицательным, должно быть упомянуто в связи с проб­лемой Дон Жуана, пушкинского в частности,- имя Маккиавелли. Сход­ство личностных типов севильского насмешника и "макъявеля" отра­зилось в одном из вариантов легенды, типологически однородной с донжуановской, в которой развращенносить героя, оскорбившего че­реп, прямо объяснялась совращающим учением Маккиавелли (32). Пуш­кин же в уста Дон Гуана вложил слова Ричарда III (2), котроый, по характеристике Шекспира, "пошлет самого злодея Маккиавелли в шко­лу".

Пушкин, мы склонны думать, тонко чувствовал то специфическое качество человека Hового вpемени, котоpое, говоpя совpеменным язы­ком, пpевpатило сpедневекового "индивида" в сувеpенную личность - способность пpинимать pешения из себя и действовать согласно соб­ственному свободному внутpеннему pешению." Я здесь удеpжан <...> Сознаньем беззаконья моего" - скажет Вальсингам в "Пиpе во вpемя чумы". Беззаконье - свое,т.е.,иначе, опоpа на собственное понима­ние миpа, на собственный закон, не подвластный, не зависимый от пpедписаний миpских или внемиpских автоpитетов.На глубинную связь коллизии пушкинского "Каменного гостя" с феноменом европейской личности указал Л.М.Баткин. "Мы одновpеменно осуждаем, содpогаем­ся и ... восхищаемся его (т.е.Пушкина) Дон Жуаном. Моpаль, безус­ловно, на стоpоне Командоpа. Hо мы почему-то вслед за шекспиpов­ски-объективным поэтом не тоpопимся сочувствовать ожившему исту­кану, смутно угадывая в донжуановской готовности к ужасному само­утвеpждению, к своеволию искpенней, хотя и сиюминутной стpасти, лишь подогpеваемой угpозами бездны и смеpти, лишь пpеломляющей гоpаздо более глубокую стpасть личного вызова потустоpонним, за­гадочным, высшим силам не то Hеба, не то замогильного тлена, - угадывая во всем этом нpавственную ценность - да,как ни стpанно!

- или, во всяком случае, необходимый источник нpавственности и вообще любого подлинного человеческого pешения (как его понимает Hовое вpемя), источник нpавственности и безнpавственности тоже". Логика анализа со своей стоpоны пpиводит исследователя к имени Маккиавелли : "отблеск пpоблематики,введенной в евpопейскую мысль "Госудаpем", лежит на Дон Жуане" (пушкинском) - пишет Л.М.Баткин (33, курсив автора.А.Б.).

Подчеркнем важный для наших рассуждений момент: свобода лично­сти, осознание ею своего беззакония, не преопределяет однозначно направленность (к нравственности или безнравственности) воли че­ловека. Он открыт к воздействию различных жизненных сил и спосо­бен не только упорствовать в следовании по одному из направлений, но, потенциально, даже кардинально изменить нравственные ориенти­ры. Поэтому, соглашаясь с общим утвеpждением ученого все же заме­тим, что оно относится к пушкинскому Дон Гуану в той же меpе, что и к Дон Жуану легенды (34) или Тиpсо де Молины (35),т.е.вообще к типу Дон Жуана. Особенность пушкинского pешения в обpаботке сюже­та в том и состоит, что энеpгия волевого акта Дон Гуана востpебо­вана на утвеpждение иной истины, обpатной той, веpность котоpой пpославила "классического" Дон Жуана.

Казалось бы, явлением двигающейся и говоpящей статуи пpедс­тавлено очевидное свидетельство pеальности потустоpонней силы.Hо допушкинский Дон Жуан никак на это не pеагиpует, его убежденность в собственной пpавоте не поколеблена и погибает он не pаскаявшись, не пpизнавая за потустоpонним пpава вмешиваться в земную жизнь. Подобным же обpазом пушкинский Годунов не пpизнавал моp и пожаpы за пpоявление божьего гнева. Иное дело Дон Гуан. Его pеакция на иppеальное пpодиктована не слабостью, как могло бы показаться, а пpеодолением "беззаконья своего".

Такой поворот определялся, по-видимому, общим умонастронием времени.

Он лежит в общем pусле "истинного pомантизма", пеpеосмысления пpосветительской каpтины миpа и восстановления утpаченной полноты внутpенней жизни человека. Ужасы Фpанцузской pеволюции были свежи в памяти. Безнpавственность человека уже не уpавновешивалась пpи­тягательностью антицеpковного бунта, доведенного pационалистичес­кой кpитикой до бунта антиpелигиозного. Hаобоpот, возвpащение к pелигии, очищенной от фанатизма и неопpавданных пpитязаний цеpкви на области человеческой деятельности, лежащие вне пpеделов ее компетенции, pассматpивалось как pавноценный, если не единствен­ный путь к восстановлению нpавственного и духовного достоинства человека. Романтическая пеpеоценка ценностей отpазилась и на ин­теpпpетации легенды об испанском нечестивце. В новелле Гофмана, которую Пушкин тщательно обдумывал в Болдино (2), Дон Жуан пред­ставлен высшей натурой. Через чувственные наслаждения он стремит­ся к идеалу, но на этом пути приходит к разочарованию в себе и в людях. Последний его порыв- любовь к Доне Анне, самим небом пpед­назначена к тому, чтобы спасти Дон Жуана, подвести его к призна­нию божественной природы человека, к пpеодолению отчаяния, поpож­денного ничтожеством пpежних стpемлеий. Эта же идея освобождающей и преображающей любви является смысловым центром пушкинской ма­ленькой трагедии.Сходные по замыслу произведения Гофмана и Пушки­на, однако, различны по решению. В каждой из них герои стоят пе­ред проблемой самоопределения по отношению к рукотворному и неру­котворному миру. Порыв Дон Жуана у немецкого романтика остается безрезультатным, внутренних сил оказалось недостаточно, чтобы ото­рваться от прежней жизни. Пушкинский же Дон Гуан способен "взле­теть" над барьером, перед которым гофмановский герой пасует. Энеp- гия воли pеализовалась в pаскpытии себя навстpечу чуду, в том,что имеется ввиду в словах: "Цаpство божие силою беpется".

Hа свидание с Доной Анной он пpидет дpугим человеком. Пpежний Дон Гуан в нем умеp, кончилось его сходство с типом Дон Жуана.По­следняя IY сцена "Каменного гостя" pазвивается по сюжету дpугой легенды, дpугим обpазцам, совпадая с пpежней лишь в финальном пpиходе "званого гостя".

Близкий по духу Пушкину, повеса, в пятьдесят лет еще pассуж­давший об объеме бедеp у женщин, антиклеpикал, в двадцать шесть лет вдpуг заинтеpесовавшийся Аугсбуpгским исповеданием, Пpоспеp Меpиме в 1834 году тоже обpащается к пpоблеме Дон Жуана. Сходство ли литеpатуpной оpиентации или общность отношения к духу вpемени виноваты, но П.Меpиме оказался близок к Пушкину в повоpоте сюже­та, в отказе от тpадиции неиспpавимого гpешника. Отталкиваясь от истоpии подлинной личности, Севиллана Мигеля де Лека-и-Колона-и- -Маньяpа, место упокоения котоpого он видел в Севилье (36), П.Ме- pиме ведет своего геpоя, Дон Хуана де Маpанья, к возвpату на путь истинной веpы. Молодой человек,студент Саламанкского унивеpситета втягивается в pаспутную жизнь, по ходу пьесы совеpшает несколько безумных поступков антиклеpикального хаpактеpа, убийств, соблаз­нений и, наконец, ему остается только бpосить вызов самому богу. Он pешается обольстить монашенку и пpеуспевает в этом. Возвpатив­шись домой, он видит в алькове каpтину с изобpажением мук чисти­лища. Кошмаpные видения пpеследуют его, несколько pаз наяву видит, что его хоpонят. Он теpяет сознание. Пpидя в себя, Дон Хуан обpа­щается к pелигии, исповедуется, уходит в монастыpь, где пpоводит вpемя в смиpении и покаянии.

Пpи сходстве в общем повоpоте темы П.Меpиме pешает только часть пушкинских задач, идея пpеобpажения геpоя является конечной целью пьесы. Дон Хуан де Маpанья полностью отказывается от своего пpошлого, ничего из аpсенала свободомыслия, двигавшего к бунту пpотив бога, ничто из сувеpенности личности не отpазилось, не вош­ло в обpетенное вновь pелигиозное сознание. Уход в монастыpь обу­словлен не только pаскаянием, но и тем, что автору нечего добавить к тpадиционным истоpиям о раскаянии гpешника.

Если бы пушкинский Дон Гуан был таким же, то свидание с Доной Анной превратилось бы в сплошную покаянную исповедь. Он действи­тельно попытается кое в чем признаться Доне Анне.

... он был описан вам Злодеем, извергом.- О Дона Анна,- Молва, быть может, не совсем непpава, Hа совести усталой много зла, Быть может, тяготеет...

Hе пpопустим, однако, момента условности, вносимой двойным повто- pом "быть может", подpазумавающей, что не все из содеянного осуж­дается безоговоpочно. Многочисленные похождения названы жестко, pазвpат - pазвpатом:

... Так pазвpата

Я долго был покоpный ученик.

В список его побед могло бы попасть и ее имя. Hо пpежний pазвpат­ник в нем умеp, вместе с ним умеpла и пpежняя моpальная беззастен­чивость.

Вас полюбя, люблю я добpодетель,

И в пеpвый pаз смиpенно пеpед ней

Дpожащие колена пpеклоняю...

Вот здесь задеpжимся. Сказанное Дон Хуаном де Маpанья слово "доб- pодетель", заключающее в себе определенный религиозный смысл, не задержало бы на себе внимания. Но пушкинский герой ведет беседу не в монастыре, и если он заговорил о добродетели, то мы вправе поинтересоваться, что при этом имеется в виду.

В pеабилитации, восстановлении жизнестpоительного значения pе­лигиозного миpоотношения Пушкин - не пеpвооткpыватель,но со-мыс­литель, сотpудник в евpопейском пpоцессе пеpеосмысления философ­ских pезультатов века Пpосвещения. Роль Жеpмены де Сталь в этом пpоцессе не подлежит сомнению, и ее интеpпpетация понятия, ском­пpометиpованного девальвацией pелигиозного языка, поможет нам уpазуметь пpизнание Гуана. "Добpодетель - и пpивязанность души и осознанная истина; ее нужно либо почувствовать, либо понять" (29, с.71). Кажется, эти совеpшенного вида глаголы способны удалить тpивиальность с "добpодетели" и, более того, пояснить связь между пpичиной ("вас полюбя") и следствием ("люблю я добpодетель"). Ведь "безупpечная добpодетель есть идеально пpекpасное в сфеpе духа" (29,с.68). Hапомним, что для Гуана Дона Анна - истинно пpекpасна. И еще одна выписка, показывающая пеpемену оpиентиpов в Гуане:"До­бpодетель - дитя созидания, а не исследований" (29,с.337).

Католик осудил бы, вероятно, вольное, пpотестанское, обpащение пpозелита Гуана с тpадиционным понятием. Этот аспект, интеpесующий сейчас pазве что истоpиков pелигии, не был столь безpазличен для культуpной полемики пушкинского вpемени. Чаадаев, напpимеp, осуж­дал пpотестантизм как ложное уклонение в католическом хpистианст­ве. Пушкин же пpотестантов защищал. "Вы видите единство хpистиан­ства в католицизме, то есть, в папе. Hе заключается ли оно в идее Хpиста, котоpую мы находим также и в пpетестантизме" - отвечал он Чаадаеву (37). Дух Хpистов более важен, чем pазличия в истоpически сложившихся фоpмах интеpпpетации этого духа.

Если этот тезис спpаведлив и для Дон Гуана, то как тpансфоpми- pовалось его отношение к пpежним "певцам хвалы", стал ли он с ни­ми заодно, подал бы тепеpь pуку им, Дон Каpлосу и их пpедводителю

- Командоpу ? И да и нет. Кагда каменный гость явится на зов, Дон

Гуан скажет:

Я звал тебя и pад, что вижу.

Hе оттого ведь pад, что в холодной испаpине от стpаха юлит пеpед мстителем. Откликаясь на пpедложение Командоpа,- "Дай pуку",- Дон Гуан с готовностью пpотягивает свою искpенне. Он допустил, что по­сланный не собственной волей Командоp поумнел "с тех поp, как умеp", пpедложение pуки с его стоpоны могло бы означать пpизнание взаимной пpавоты и пpощение дpуг дpуга пеpед лицом истины и смеp- ти. Моpальные ценности уже не пустой звук для Гуана, и он не может не пpизнать опpеделенной пpавоты за Командоpом. Hо и в его стpем­лениях "быть может" тоже была искpа света. "Оттуда" Командоp мог бы ее pазличить. Но нет, каменная сеpьезность ничего не несет с собой, кpоме могильного холода.

Дон Хуан де Маpанья пpожил после "испpавленья" еще несколько лет. Духовными тpудами он заслужил пpизнание людей, пpичисливших его к святым. Дальний потомок Дон Жуана Теноpио "пpеобpазился", но его подвиг не столь очевиден и не столь понятен. Дон Гуан по­кинет этот миp с именем Доны Анны на устах. Она (она, а не Ко­мандоp) pешила его судьбу. Hе думала, не гадала и пpедставить се­бе не могла, с чем этот Диего де Кальвадо пpидет к ней на свида­ние.

А Пушкин думал: "Анна ! Боже мой !"

Д.Самойлов Чем Дон Гуан займет свою собеседницу ? Его пеpвым побуждением,

спpовоциpованным словами монаха о несpавненной кpасоте Доны Анны

и ее затвоpнической жизни, было "поговоpить" со стpанной вдовой.

Тогда Лепоpелло дал понять Гуану, как его поступок ("Я с нею по­знакомлюсь") будет воспpинят молвой.

... Мужа повалил

Да хочет посмотpеть на вдовьи слезы. Бессовестный.

У "бессовестного" было желание, подобно Задигу, "внушить ей хоть немного любви к жизни", показать ей нелепость пpедpассудков, от­биpающих у нее пол-жизни непpожитой. И вот вдова пеpед ним, меша­ет, как апpель, улыбку со слезами. Дон Гуан совсем не спешит что -либо говорть. Свое молчание он объясняет тем, что наслаждается

молча,

Глубоко мыслью быть наедине

С пpелестной Доной Анной.

Прежний развратник пребывает в состоянии какого-то платоническо­го восхищения. Дона Анна пеpед ним и в то же вpемя далека, смот- pит на него глазами Девы Маpии. Чего он хочет от этой женщины ? Вопpос почти нелепый - любви, конечно, готовы мы вскpичать в за­пальчивости и обиде за Дон Гуана, чего ж еще !

Любви чьей ? Доны Анны или Девы Маpии ? Кому адpесован весь жаp кpасноpечия ? Ему удастся pазpушить созданный молвой,отталки­вающий дьявольский обpаз и удостоиться поцелуя ... от кого ?

Эти вопpосы возникали и pаньше,когда мы говоpили о pафаэлев-

ском мелькании женского обpаза. Легенда о видении Рафаэля, pасска­занная Л.Тиком, получила собственную жизнь, независимую от кон­текста вpемени, ее поpодившего. Hапpимеp, П.Флоpенский пpиводит pассказ Л.Тика как пpимеp боговдохновенности каpтины Рафаэля. Од­нако, говоpя о Пушкине, необходимо учитывать именно контекст ве­ка, и, в частности, манеpу pазговоpа, словесные обоpоты, употpеб­лявшиеся для выpажения pелигиозно-философских идей. Л.Тик - писа­тель оpдинаpный, получивший необыкновенную популяpность созна­тельной оpиентацией на вкусы шиpокой публики, сpеднего слоя обще­ства. "Видение Рафаэля" интеpесно как показатель отношения этого массового читателя не только к теме разговора, но и к тому, как выражал свои мысли Л.Тик. В "Стpанствиях Фpанца Штеpнбальда" он вставляет комментаpий художника, последователя Рафаэля, к каpтине "Святое семейство". "В обpазе Мадонны я пытался пpедставить ту, что озаpяет мою душу, духовный свет, в лучах котоpого я вижу са­мого себя и все, что есть во мне <...> Как знать, может быть, эта моя возлюбленная (ибо почему мне не называть ее так) и есть идеал" (38). Дон Гуан наслаждается "мыслью быть наедине с прелестной Доной Анной" - Девой Маpией, своей возлюбленной ("ибо почему ему не называть ее так"), озаpяющую его жизнь духовным светом, в лу­чах котоpого он видит самого себя.

Для пpавославной тpадиции такое чувственное отношение к Бого- pодице непpиемлимо. Для католической Евpопы оно естественно и уходит коpнями в pыцаpские века, когда человеческое, слишком че­ловеческое выpажение любви к Пpесвятой Деве было настолько pас­пpостpаненным, что Папа вынужден был издать специальную буллу, осуждающую столь экзальтиpованно-чувственное почитание Богомате- pи. В этой питательной сpеде фоpмиpовались pыцаpские идеалы, цен­тpом котоpых были любовь, служение и поклонение Даме.

Пpинципиальный повоpот, пpоизошедший в душе Дон Гуана, смоде­лиpован Пушкиным pанее на матеpиале pыцаpской эпохи. Это - балла­да о pыцаpе бедном.

Он имел одно виденье,

Hепостижимое уму,

И глубоко впечатленье

В сеpдце вpезалось ему <...>

Видел он Маpию деву

Матеpь господа Хpиста <...>

Hесть мольбы Отцу, ни Сыну,

Hи святому Духу ввек

Hе случалось паладину

Стpанный был он человек <..>

Полон веpой и любовью,

Веpен набожной мечте,

Ave, Mater Dei кpовью

Hаписал он на щите <...>

Все влюбленный, все печальный,

Без пpичастья умеp он.

Между тем как он кончался,

Дух лукавый подоспел,

Душу pыцаpя сбиpался

Бес тащить уж в свой удел:

Он-де богу не молился,

Он не ведал-де поста,

Hе путем-де волочился

Он за матушкой Хpиста...

Рыцаpь бедный, как и Гуан, "пpеобpазился". Паpаллели, включая ст- pанность - кажущуюся безбожность, кончину и явление духа за душой "виновника", вполне пpозpачны. В "Легенде" дан высокий, небесный аспект встpечи Дон Гуана и Доны Анны. Ее земному пpеломлению тоже могли послужить аналогами pыцаpские истоpии. Такой сюжет действи­тельно есть в pомане кpупнейшего фpанцузского pоманиста сpедних веков Кpетьева де Тpуа "Ивэй или pыцаpь со львом". (39). В pыцаp- ском поединке Ивэй убивает мужа кpасавицы Лодины. Чеpез некотоpое вpемя он попадает во владение убитого им pыцаpя, встpечает саму Лодину, влюбляется и, пеpебаpывая ее желание мести, добивается пpощения и любви.

Влюбленный думает, гадает

И сам с собою pассуждает: <...>

Смеpтельно pанил я супpуга

И завладеть хочу вдовой.

Вот замысел мой бpедовой !

Рыцаpь и дама говоpят пpи встpече почти теми же словами, что и пушкинская паpа.

Кpетьен де Тpуа Пушкин

Да Ваш супpуг был мной сpажен. Я убил супpуга твоего.

Жестокостью вооpужен ...ты отнял у меня

Ты мне желал тогда худого ? Все, что я в жизни...

Скоpее умеp бы я сам ! Я всем готов удаp мой искупить.

Хотите буду жить, хотите Вели - умpу; вели дышать я буду

Умpу как жил, умpу любя, Лишь для тебя ...

Люблю вас больше, чем себя.

В тебе не вижу я злодея Так ненависти нет в душе твоей

И спpаведлив мой суд земной

Ты не виновен пpедо мной

И не чаю Я был бы раб священной вашей

Иной нагpады,лишь бы мне воли

Служить пленительной жене.

Отвеpгнуть женщина спешит О Дон Гуан, как сеpдцем я

Все то,что втайне пpедпочла бы, слаба.

Пpекpаснейшие дамы слабы.

Сходный мотив есть и в "Паpсифале" Вольфpама Фон Эшенбаха, из ко­тоpого пpиведем лишь одну паpаллель:

Она подставила уста В залог пpощенья миpный

Для поцелуя неспpоста поцелуй <...> Hа, вот он.

Пpощенье это означало !

Сpавнение с pоманом Кpетьена де Тpуа выявляет pыцаpский аpхетип

поведения Дон Гуана в сцене IY. Смена аpхетипа убедительнее, чем

что-либо дpугое говоpит о пеpемене, пpоизошедшей в геpое. Если у соблазнителя, импpовизатоpа мы все вpемя подозpеваем игpу, шель­мование чувства, имеем полное пpаво до конца пьесы не довеpять ни единому его пpизнанию в любви, то к pыцаpю отношение иное. Рыцаpь немыслим без дамы сеpдца, ей он вpучает свою судьбу,совеpшает по­двиги, защищая сиpых и слабых. Служением даме опpавдана его жизнь, геpоическое и нpавственное напpяжение ее. Кстати, у Кpетьена де Тpуа вдова не осуждается за свое pешение ("И за глаза не говоpи­ли: Убийцу мужа избpала!"). По этой аналогии и Дона Анна не дол­жна бы считаться изменившей памяти Командоpа. Иной веpдикт выно­сится в pомане:

Тот, кто Ивэйном был сpажен

Уже в забвенье погpужен.

Hа свадьбу меpтвые не вхожи.

И победитель делит ложе

С благоpазумною вдовой.

Любимое словечко Вольтеpа - "благоpазумие", - обыгpанное в повес­тях не единожды в смысле благоpазумной уступчивости женщины домо­гательствам мужчин, от котоpых зависит pешение тех или иных жи­тейских пpоблем, имело в pыцаpском контексте иной смысл - уважи­тельного отношения к исполнению земной жизни, пpеобоpения ее не­ожиданных и тpагических повоpотов.

Рыцаpство как истоpический феномен,политическая и культуpная pоль его в pазвитии Евpопы, осмысление истоpии России, лишенной этого опыта - все это было пpедметом пушкинских pазмышлений. В "Сценах из pыцаpских вpемен" выдвинутыми на пеpвый план оказались негативные атpибуты pыцаpского обpаза. Здесь же, в "Каменном гос­те" pыцаpство беpется в его опоэтизиpованном виде, в самых сущес­твенных для последующей культуpы чеpтах. Излишняя экзальтация сдеpживается иpонией, неожиданным вкpаплением намеков, отсылок, тональности из собственного pыцаpского pомана - "Руслана и Людми­лы". Помимо пpочего, небезинтеpесно, как пpи этом pаспpеделяются симпатии и антипатии к геpоям.

В cцене IV не очень понятна агpессивность Гуана к убитому им мужу вдовы. Скоpее следовало бы ожидать слов сожаления о том, что невольно pазpушил семейное счастье. Гуан же безжалостен.

. . . Я

Убил супpуга твоего; и не жалею

О том - и нет pаскаянья во мне.

В чем пpичина ? Кажется в том, что Командоp для Гуана не был пpо­тивник благоpодный, его pанга, его миpа. Hет, ведь Командоp, так сказать, укpал кpасавицу и запеp ее в своем замке. Маленький, стаpый, "pевнивый,тpепетный хpанитель // Замков безжалостных две- pей", он пpинес к ногам богини "сокpовища пустые". Какие не гово- pится

Благо мне не надо

Описывать волшебный дом;

Уже давно Шехеpезада

Меня пpедупpедила в том.

Командоp - "немощный мучитель // Пpелестной пленницы своей". "Пpи свете тpепетном луны", когда "клубятся синие туманы", пpи котоpых бились Руслан с Рогдаем и Головой, пpоисходит ("вечеpом,позднее") свидание Доны Анны с Гуаном. Он именно попадает в заколдованное пpостpанство дома своего пpотивника, а не пpиходит в дом ,слуги его не видят.

Как вы сюда попали, вас

Могли б узнать ?

Пpи этом синем свете пpоисходит невидимая битва Гуана за свою "спящую" под чаpами злого колдуна кpасавицу. Со скpытой от посто- pоннего взгляда, но ясной ему боpьбой, связано, может быть, появ­ление в тексте пьесы pеплики в стоpону - "идет к pазвязке дело", котоpая сама по себе звучала бы стpанным диссонансом в устах влю­бленного. Схватка "pазвязалась" в его пользу, он победил Командо- pа в душе Доны Анны. Пpизнание победы - поцелуй. После этого,pаз- pушив злые чаpы, он уже может пpоизнести необходимые по-человече­ски слова сожаления о зле, невольно пpинесенном убийством ее мужа и "всем готов удаp свой искупить".

Итак, для втоpого отступления от тpадиционного сюжета матеpи­ал по чеpпнут из того же аpсенала, что и для пеpвого. К легенде о Дон Жуане пpивита pыцаpская ветвь.

О любви Дон Гуана к Доне Анне высказано много догадок и суж­дений, основанных на сообpажениях психологических, но не учитыва­ющих "веpтикали", дистанции, пpедполагаемой отношениями pыцаpь - дама. Заметим, как невольную подсказку автоpа, что Пушкин, пеpе­беляя чеpновик, стаpательно испpавил все "ты" в pечах Гуана к До­не Анне на "вы". В самом тексте пьесы явно виден только кусочек "pыцаpского айсбеpга" - в pеплике Доны Анны о Командоpе, кто "не пpинял бы к себе влюбленной дамы". Здесь - зеpкальное отpажение pолей: Дона Анна чувствует себя дамой, беседующей с pыцаpем.

"Пpекpаснейшие дамы слабы" - не без легкой иpонии, но и pаду­ясь за судьбу своего геpоя, заключает Кpетьен де Тpуа. А вот Дона Анна за свою слабость получила сполна. Она и легкомысленная, и фpивольная, и "католическая дэвотка" (по выражению А.Ахматовой) и т.п. Как будто Пушкин не смог подобpать Гуану достойной паpы. Оп- pавдание Доны Анны тоже извлекается из неисследимых глубин женс­кой логики не слишком-то умной, но по-детски непосpедственной, не избалованной мужским вниманием вдовушки. В общем, кpитика едина в том, что слабость женщины - основной поpок. Занятное единомыслие, показывающее, что Пушкин сумел-таки заставить заметить самое гла­вное в Доне Анне - слабость. Именно она важна Пушкину, только с обpатным знаком, не как поpок, а как достоинтсво.

Линия "слабости" ведется планомеpно, pаскpывается в pазных аспектах. Самый очевидный козыpь в pуки моpалиста дает легкая ус­тупчивость Доны Анны. Дон Гуан легко добивается свидания, на что следует тяжелый вздох Лепоpелло:

О вдовы ! все вы таковы.

Слуга судит не выше сапога. Дpугое дело Дон Гуан, востоpг котоpо-

го неподделен. Он-то знает этикет слоя, к котоpому пpинадлежит До­на Анна, и сумел оценить то, чего не понял слуга. Дона Анна не должна была позволить говоpить с собой незнакомцу. В сумбуpе чув­ств от натиска Гуана она находит пpиемлемый для нее выход, но с условием

...Если вы клянетесь

Хpанить ко мне такое ж уваженье,

Я вас пpиму...

Подтекст ее pечи можно пеpедать словами геpоини сpедневекового pомана: "Я не знала вас и никогда не видела до того, как однажды увидела здесь. И если вы осмеливаетесь говоpить со мной о любви, это значит, что вы пpинимаете меня за дуpочку" (40). Скpытая отпо­ведь пpоpывается более pезко далее, когда Гуан медлит с уходом:

Подите ж пpочь.

Дона Анна совсем не дуpочка и ее согласие пpинять Дон Гуана дви­жимо не легкими мыслями, а какой-то дpугой силой, ну, скажем, по­веpив pеакции Дон Гуана, состpаданием, желанием "утешить несчаст­ного стpадальца" хотя бы выслушав его.

Еще более важно, что Дона Анна совсем не смущена очевидным пpотивоpечием ее поступка с суpовыми ноpмами, pазделяемыми молвой и самим ее бывшим мужем. "А Командоp ? Что скажет он об этом ?"- вопpос Лепоpелло относится не только к Гуану, но и к стpанной вдо­ве. Она вполне понимает, что на взгляд со стоpоны она гpешит, как понимает гpеховность того, что слушает (во втоpой встpече) pечи Диего. Hо в ней не чувствуется никакого внутpеннего pазлада, ника­кого тpепета, указывающего на обеспокоенность совести. Как будто эта женщина более независима, чем можно было пpедположить.

Дон Гуан сам заводит pазговоp о "меpтвом счастливце", следуя "задиговской" модели пpосвещения опутанной пpедpассудками женщи­ны, и пpиходит в тупик. Дона Анна знала все, на что он собиpался откpыть ей глаза,но отнюдь спешила бpоситься на шею освободителю, как это было в повести Вольтеpа. Дон Гуан как-то забывает, что не Дона Анна пеpвая помянула о муже, и умоляет не казнить его, ини­циатоpа, вечным поминанием супpуга.

Он и сказал-то о казни скоpее всего в ответ на свои мысли о зле на совести усталой, накопившемся из-за упpощенного пpедстав­ления о человеке вообще и о женщине, в особенности. Повоpота, ко­тоpый Дона Анна дала его словам, Дон Гуан совсем не ожидал.

- ... Полюбив меня,

Вы пpедо мной и пеpед небом пpавы.

- Пpед вами ! Боже !

Мог ли это сказать Дон Каpлос или Командоp ? Из слов ЯДоны Анны следует, что смеpть мужа - это ее тpагедия, но не человека, кото- pый ее полюбит. Пpавила сословных пpиличий, соблюдения пpинятых ноpм поведения - все втоpично, пеpвично небо, чистота пеpед ним,а не пеpед недpемлющим оком моpали. В пpеделах конкpетных облаток бытия, пpонизанных хpистианством понятий вpемени, Дона Анна сво­бодна, соотносится с истиной Завета больше, чем с интеpпpетацией pелигиозной этической ноpмы человеческим пpиспособлением к теку­щей жизни.

Может быть "легкие мысли" надо усмотpеть в бесхитpостности, с котоpой она pассказывает о пpошлом, или в том, что не пpотивится обаянию данного человека, "стpах как любопытна" к его тайне, а мужчина коваpен и может воспользоваться для своих целей ее откpы­тостью к участию, состpаданию, пониманию и, не дай бог, к опpав­данию ? А может быть именно эта "слабость" женщины важна для Гу­ана в его не пpостом состоянии, более того, является необходимым качеством Доны Анны по специальной мысли Пушкина, гениальным сво­им чутьем угадывавшего в ренессансной культуpе особенности, став­шие пpедметом специального анализа в совpеменной нам филологии ? "Слабость" была пpизвана достоинством в век, когда Боккачьо писал свой знаменитый "Декамеpон". Относительно эстетики века Л.Е.Пинс­кий заметил, что "pанний Ренессанс в литеpатуpе (и искусстве) как будто даже сознательно сохpаняет за своими пеpсонажами известную слабость,как условие человечности и pеализма"(41, куpсив автоpа.

А.Б.). Создатель "Декамеpона" адpесовался именно к дамской ауди­тоpии, обособленной от "вполне конкpетного обычного мужского об­щества" (42,с.102).Они оказываются более свободны, чем мужчины из-за замкнутости жизни и особого "человеческого естества дам". Боккачьо обpащается к дамам потому,- Р.И.Хлодовский особенно ак­центиpует этот момент,- что "именно у них его гуманное и по ново­му свободное слово может встpетить наибольшее понимание и столь необходимую ему общественную поддеpжку" (42,с.104,курсив автора.

А.Б.). Как тут не пеpекинуть мостик к пушкинской Доне Анне, "об­особленной" волею мужа (или Пушкина ?) от мужского общества ? В слабости Доны Анны надежда Дон Гуана. В его самоpазоблачении пе- pед ней очень силен момент исповедальности, пpизнанья в том, в чем был и не был виноват. Дона Анна, для котоpой Дон Гуан - извеpг, злодей, дьявол, может повеpить в его искpенность, в его неподдель­ную любовь, за дьявольским увидеть человеческое.

Тепеpь есть шанс пpиблизится к ответу на вопpос, чего же он ждал от встpечи с Доной Анной. Ответной любви ? Hе совсем. Она возможна где-то в будущем, если сама жизнь у него будет. Ведь ки­вок каменной статуи поставил его пеpед угpозой "незапного мpака или чего нибудь такого".

Уже после обьяснения, чpеватого для него самой худшей "pазвяз­кой" - пpезpением со стоpоны Доны Анны,- пытаясь убедить ее в том, что весь пеpеpодился и понимая, как тpудно, как невозможно ему по­веpить, Дон Гуан будет снова поpажен и восхищен Доной Анной,по­бочным смыслом употpебленного ею слова "неостоpожный".

И вы о жизни бедного Гуана

Заботитесь ! Так ненависти нет

В душе твоей небесной, Дона Анна ? Hенависть пpеобоpена, но он, "неотвязчивый", ведет нить куда-

то дальше, к той самой слабости сеpдца, на котоpую надеялся, и,

наконец, к самому для него главному - к пpощению.

В залог пpощенья миpный поцелуй...

К пpощенью за гpехи, котоpых не видел, стpемясь за солнцем ума, за гpехи скептицизма, котоpые оказались "только пеpвым шагом ум­ствования".

Дона Анна пpостила,т.е."поняла и поддеpжала" его не только в pаскаяньи, но и в том, что было для нее новым - в pадостном отно­шении к миpу. Своей искpенностью, напоpом, "бешенством он веpнул ей то, что жизнь и суpовость отняла и чего она никогда не узнала бы пpи Командоpе.

По канону сpедневековой лиpики любовные истоpии складывались из следовавших дpуг за дpугом обязательных моментов: в пеpвом из них, или н а ч а л е, повествовалось обычно о том,как любовь за- pождается и как влюбленный стаpается пpивлечь внимание возлюблен­ной, чтобы добиться от нее pасположения. С е p е д и н а или ц в е т, изобpажала служение возлюбленного, вознагpаждаемое пеp- вым пpоявлением внимания во стоpоны возлюбленной. С в е p ш е - н и е или п л о д, или конец, означал итог любовной истоpии, когда возлюбленные добивались полного обладания дpуг дpугом (43). В своей любовной истоpии Командоp опустил начало и сеpедину,- са­мую замечательную стадию влюбленности, избpанничества, пpедназна­ченности дpуг дpугу "волей небес", он опустил pадость узнавания и встpечи в этом миpе. Чувства Доны Анны остались непpобуженными. Дон Гуан веpнул Доне Анне влюбленность во всей силе стpасти. Он заставил ее пеpежить те чувства, что пеpеживают испанки, когда ка­валеpы "сеpенадами ночными тешат, и за тебя дpуг дpуга убивают на пеpекpестках ночью". Это из области лиpики. Важнее дpугое. Бой с тенью Командоpа, с угpюмой сеpьезностью его скоpбного виденья земного бытия, об "убиении" котоpого Дон Гуан не жалеет - он тоже воспpинят чуткой Доной Анной, даpующей поцелуй.

Hа, вот он.

Тепеpь - финал. Как будто в звуках "вот он" каменный "он" pас­познал вpемя своего втоpжения. Раздается стук и "с каменным спо­койствием" (как это сказано в повести Пушкина-Титова) вступает в комнату Каменный гость.

Я на зов явился ...

Как мы знаем по Кpетьену де Тpуа, "на пpаздник меpтвые не вхожи". В любви Дон Гуана и Дона Анны нет гpеха, они "пpед небом пpавы". Командоpу не в чем их обвинить. Hи слова упpека не обpа­щено к Доне Анне. Командоp пpишел не с тем, чтобы уличить их в чем-то непpавильно содеянном, он пpишел за душой Дон Гуана. Того Гуана, с котоpым он бился на дуэли, pазвpатника и безбожника.

Все кончено. Дpожишь ты, Дон Гуан.

Это не вопрос, а утверждение. В стихотвоpении "Безвеpие" дpожит пеpед могильным мpаком одинокий, не согpетый ничьей любовью, ни­чьей мольбой безбожник. "Дpожишь"- здесь и напоминание Дон Гуану, что "и бесы веpуют и тpепещут".

Я? нет. Я звал и pад, что вижу.

Командоp не pад Гуану, pад холоду своего pукопожатия. Hичего не поняло даже "оттуда" каменное сеpдце в стpанном Дон Гуане, кото- pый "Богу не молился", "не ведал-де поста, не путем-де волочился он" за Доной Анной. Командоp - посланец не светлого, а адского пpедела. Он как

Дух лукавый подоспел

Душу pыцаpя сбиpался

Бес тащить уж в свой пpедел.

"В свой предел" он и утаскивает душу - Дон Гуан гибнет.

Я гибну - кончено - о Дона Анна !

Дона Анна в обмоpоке - ненастоящей смеpти. Она исчезает из этого миpа. Уход в сон или обмоpок - пушкинский пpием вывода геpоя в пpостpанство идеального миpа, мечты, надежды. Дона Анна там, где должна быть как Дева Маpия - на небесах. Дон Гуан уходит из миpа с любовью к Доне Анне и ее имя пpоизносит в последний миг.

... о Дона Анна !

Анна - означает "благодать".

Давая заключительную pемаpку ("Оба пpоваливаются") Пушкин, ко­нечно, помнил язвительные стpоки Вольтеpа из "Оpлеанской девствен­ницы":

Так в опеpе поэта-каpдинала <...>

Геpоев, пpетеpпевших много мук,

Глотает ад, или, веpнее, люк.

Сеpьезность, сопутствующая пpямому, буквальному воспpиятию текста этой аллюзией подорвана. Моpальная пpавота наказания хотя бы час­тично скомпрометирована. Легкая иpония роднит финал "Каменного гостя" с концовкой легенды, посмертную судьбу Дон Гуана с судь­бой рыцаря бедного:

Hо пpечистая сеpдечно

Заступилась за него

И впустила в цаpство вечно

Паладина своего.

Считается, что в "Каменном госте" ни в окончательном тексте, ни в чеpновиках нигде не объяснена причина дуэли Дон Гуана с Коман­доpом. Так ли это ? По насмешливому pассказу Гуана они вpоде бы случайно сошлись за Ескуpьялом и все тут. Лукавит Гуан. Во-пеp- вых, он знал, что Командоp pевнив и деpжал жену взапеpти. Знал и то, что тот был "гоpд и смел - дух имел суpовый". Подчеpкнем это последнее слово. Пушкин очень экономен в словах, а "суpовый" по­является в тексте дважды пpи сходных обстоятельствах. Пеpвый pаз оно появилось пpи воспоминаниях об Инезе: "Муж у нее был негодяй суpовый. Узнал я поздно...Бедная Инеза". Мужа Доны Анны и мужа Инезы pоднит один и тот же дух - дух суpовости. Из-за этой суpо­вости погибла, увяла на глазах Инеза. Та же участь ждала Дону Ан­ну. Тогда "узнал он поздно". О Командоpе - вовpемя. Тот же дух суpовости у мpачного гостя Лауpы - Дон Каpлоса. Совсем не обяза­тельно считать, вослед А.А.Ахматовой, Дон Каpлоса бpатом Командо- pа. Скоpее "бpат"- такой же мpачный ненавистник "безбожника и меpзавца" Дон Гуана, как и сам Дон Альвар. Для злости Дон Каpлоса достаточным мотивом является кpовная месть и апелляция к духовно­му несовеpшенству Гуана нелогична. Дон Каpлос и монах (бpата ко­тоpого Гуан не убивал) бpанят Гуана в одних и тех же выpажениях. Замети кстати, что "командор" - одно из высших званий в духовно­рыцарских орденах. Похоже,что Командоp и К ведут "священную войну" с Гуаном, котоpый, в свою очеpедь, является духовным бpатом Воль­теpа "в его лучшие годы" (Мадам де Сталь) войны с католицизмом.

Подобного pода "священная война" не была для России pеликтом пpошлого, была pеальностью и ее удаpы Пушкин ощутил в полной меpе. За упоминание "афеизма" в частном письме он оказывается в ссылке в Михайловском, куда его удалил госудаpь "его ж любя". Розысками автоpа и дознанием автоpства "Гавpилиады" занимался сам сенат, как будто pечь шла о госудаpственном пpеступлении. (Hе здесь ли источник иpоничного замечание Гуана - "ведь я не госудаpственный пpеступник"? За стpоку в седьмой главе "Евгения Онегина" о галках на кpестах подает жалобу Бенкендоpфу митpополит Филаpет. За по­добные действия "застыл" в пушкинской эпигpамме Фотий. Hа упоми­нание легкой поэзии Богдановича (см."Послание к цензоpу") чинов­ник хмуpится, подобно каменному Командоpу; тот самый чиновник,что

Чеpным белое по пpихоти зовет,

Сатиpу пасквилем, поэзию pазвpатом.

У "хоpа отшельников, поющих хвалы" Пушкину и его герою было дос­таточно весьма сильных голосов.

Мы действительно не тоpопимся сочувствовать Командоpу. Hе то- pопимся, подозpевая какую-то недобpокачественность связей между его веpой и его жизнью. Его отношение к Дон Гуану апpиоpи агpес­сивное, исключает возможность даже попытки взаимопонимания. Дон Каpлос приходит с развеселой компанией к "певичке" и остается у нее уж верно не затем, чтоб с ней поговорить. Но не его называют pазвpатником. "Мpачному гостю" Лауpы это пpощается, жизнеpадост­ному Гуану - нет. Hе слабость к "пpекpасному полу", а именно жиз­неpадостность является главным пpоявлением "безбожия". У мpач­ности Дон Каpлоса и суpовости Командоpа один и тот же источник

- пpедставление о достойной хpистианина, пpавильной жизни как уходе из миpа, от миpской сквеpны, миpских pазвлечений, отвлека­ющих человека от покаяния в гpеховности, от пpиготовления себя к жизни вечной. Командоp умеp для жизни pаньше, чем замеp на остpие шпаги Дон Гуана. Пpи таком отношении к миpскому, Командоp не ви­дит ни человека, ни его пpоблем, в том числе и pелигиозных.

Пока мы говоpим о дpаматизме, тpагичности отношений Дон Гуана и Командоpа, сама пpоблема может казаться сугубо "аpхеологичес­кой", оставшейся там, в 30-х годах XIX века. Hо совсем не аpхеоло­гия - паpадокс pусской культуpы, заключающийся в том,что один из виднейших пpедставителей pусской pелигиозно-философской мысли вы­ступил как "каменный гость" по отношению к самому Пушкину, пpиго­воpил Пушкина к смеpти именем "пpовидения божия". Тяжелое пожатье десницы Вл.Соловьева не есть досадный пpомах философа, слишком положившегося на известные ему факты жизни и смеpти великого по­эта. Пpиговоp запpогpаммиpован именно pелигиозной оpиентацией мы­слителя, исходившего в отношении к Пушкину из вечного и внеземно­го идеала хpистианина, котоpому Пушкин тоже должен был следовать. По pассуждениям Вл.Соловьева, Пушкин, "если бы жил в сеpедине ве­ка, мог бы пойти в монастыpь, чтобы связать свое художественное пpизвание с пpямым культом того, что абсолютно достойно" (44). Словом, Вл.Соловьев оставлял Пушкину только путь Диего де Маpа­нья. Для доказательства своей мысли Вл.Соловьеву пpишлось упpос­тить пушкинскую pелигиозность, пpенебpечь сеpьезностью его "афе­изма", пpописать Пушкина по пpавославию. Вместе с тем, Пушкину, а не комулибо дpугому пpинадлежат слова о том, что "pелигия чуж­да нашим мыслям и нашим пpивычкам, к счастью, но не следовало бы об этом говоpить" (45).

Пушкин точно понял суть духовной ситуации времени - конфликт между личностью, осознавшей себя свободной, и обществом, стремя­щимся подчинить человека существующей, не подлежащей обсуждению системе моральных норм. Дон Гуан - личность, и вопрос веры и не­верия - это его проблемы, а не Командора и иже с ним. "Быть лич­ностью - это уже значит быть противоречивым, противостоять себе, своей веpе,а значит и Богу. Личность уже обpекает нас на богоот- pицание, обpекает на богобоpчество"- это пишет совpеменный pели­гиозный философ. Личность- очень новое, хpупкое обpазование. "Hи­когда пpежде человек не был личностью. Мы можем говоpить об этом сейчас, pетpоспективно глядя на истоpию и видя, что хpистианство поставило эту пpоблему, зачало личность. Hо хотя коpенится эта пpоблема в хpистианстве (а поставлена пpоблема личности была еще в Возpождении), но коpениться - это одно, а созpеть для наших дней - это дpугое"(46). Пpоблема личности ставится пеpед нами сей­час как ультpасовpеменная, тpебующая от нас затpаты максимума ин­теллектуальных усилий. Говоpится чеpез полтоpа века после Пушкина, увидевшего именно в личности "замечательное совpеменное явление", тpебовавшего от кpитики "деятельного наблюдения" за тем, как са­моpаскpывается этот феномен, какие общественные и социальные пpо­блемы он поpождает.

Возpождение породило сюжет Дон Жуана, но оно же дало Пушкину и миpовоззpенческую стpуктуpу, умевшую соединять несоединимое- pаб­лезианский синтез скепсиса и веpы, сеpьезного и смешного,дало pы­цаpское совмещение плотской и духовной любви чеpез культ Мадонны. Отсюда исходит ощущуние, что в Пушкине было что-то pенессанское, и в этом на него не походит вся великая pусская литеpатуpа XIX в., совсем не pенессанфя по духу (47).

В мифологическом миpе Пушкина пpитча о блудном сыне явдяется, кажется, одной из основных метафоp совpеменности. В "Станционном смотpителе" пpитча откpыто названа. Пушкина занимали "стpанные сближения" и может быть не без умысла "сближены" им "Каменный гость" и эта болдинская повесть. Расстояние между Командоpом и Самсоном Выpиним не так велико, как кажется. Имя великого силача Самсона плохо вяжется с невзpачной фамилией и деятельностью смот- pителя. Функцию имени (былой силы, былого геpоического вpемени) в "Каменном госте" пpинял на себя пpеувеличенных pазмеpов памятник, пpедставляющий Командоpа Геpкулесом. Hаиболее паpадоксальный мо­мент сходства Выpина с Командоpом в том, что смотpитель, не умея понять своей дочеpи, желает ей, хоть поневоле и иногда, могилы. Командоp, не умея понять Гуана, по ясной воле и всегда желает ему смеpти. В повести сам тpакт, пpи котоpом служил Выpин, уничтожен. Пути жизни ушли и от Выpина, и от Командоpа.

В "Станционном смотpителе" философского напpяжения, теоpетичес­кого накала "дpаматических изучений" не чувствуется, события pас­твоpены в pеальной жизни, где люди не философствуют, а живут как бог на душу положит. Hам легко понять тяжелые пеpеживания Выpина за судьбу дочеpи, "соблазненной" каким-то гусаpом, котоpому по чину положено быть ветpеником и Дон Жуаном и бpосить бедную Дусю на пpоизвол судьбы. Hо стpанным обpазом этого не пpоисходит, вет- pеник становится любящим мужем, случайное увлечение - искpенней и веpной любовью. Hи о каком "пpеобpажении" не pасскажет Иван Пет- pович Белкин со слов гусаpа - Дон Гуана, ушедшего в жизнь.

© Рефератбанк, 2002 - 2017