Вход

Фридрих Ницше: мученик познания

Реферат по истории
Дата добавления: 23 января 2002
Язык реферата: Русский
Word, rtf, 675 кб
Реферат можно скачать бесплатно
Скачать
Данная работа не подходит - план Б:
Создаете заказ
Выбираете исполнителя
Готовый результат
Исполнители предлагают свои условия
Автор работает
Заказать
Не подходит данная работа?
Вы можете заказать написание любой учебной работы на любую тему.
Заказать новую работу
Фридрих Ницше : мученик познания Он одинок и лишён всего , кроме свои х мыслей : что удивительного в том, что он часто нежится и лукавит с ними и дёргает их за уши ! — А вы , грубияны , говорите — он скептик . Из посмертно опубликованных рук описей 1. Несостоявшийся «профессор» Сначала краткое curriculum vitae в беглом наброск е самоизложения : « Vita. Я родился 15 октября 1844 года на поле битвы при Лютцене . Перв ым услышанным мною именем было имя Густав а Адольфа . Мои предки были польские дворян е (Ницки ); должно быть , тип хорошо сохранилс я вопреки трём немецким «матерям» . За гран и цей меня обычно принимают за поляка ; ещё этой зимой я значился в списке иностранцев , посетивших Ниццу , comme Polonais. Мне говорят , что моя голова встречается на пол отнах Матейко . Моя бабушка принадлежала к шиллеровско-гётевскому кругу в Веймаре ; её бра т у наследовал место Гердера на посту генерал-суперинтенданта в Веймаре . Я име л счастье быть воспитанником достопочтенной Ш ульпфорты , из которой вышло столько мужей (Клопшток , Фихте , Шлегель , Ранке и т . д ., и т . д .), небезызвестных в немецкой литерату ре . У на с были учителя , которые оказали бы (или оказали ) честь любому ун иверситету . Я учился в Бонне , позже в Л ейпциге ; старый Ричль , тогда первый филолог Германии , почти с самого начала отметил меня своим вниманием , 22-х лет я был с отрудником «Центральной литерат у рной газеты» (Царнке ). Ко мне восходит основание филологического кружка в Лейпциге , существующег о и поныне . Зимой 1868/69 г . Базельский универси тет предложил мне профессуру ; я даже не был ещё доктором . Вслед за этим Лейпциг ский университет присудил мне ст е пень доктора весьма почётным образом : без какой-либо защиты , даже без диссертации . С пасхи 1869 по 1879 г . я жил в Базеле ; мне пришлось отказаться от моего немецкого поддан ства , так как , будучи офицером (конный арти ллерист ), я не смог бы отклоняться от с л и шком частых призывов па службу , не нарушая своих академических обязанностей . Тем не менее я знаю толк в двух видах оружия : в сабле и пушках — и , возможно , ещё и в третьем ... В Базе ле , несмотря на мою молодость , всё шло как нельзя лучше ; случалось , в особе н ности при защитах докторских диссертаций , что экзаменующийся был старше экзаменатора . Большой милостью , выпавшей мне на долю , оказалась сердечная близость между Якобом Буркхардтом и мною — несколько необычный факт для этого весьма чурающегося всякого обще н ия мыслителя-отшельника . Ещё большей милостью было то , что у меня с самого начала моего базельского существовани я завязалась теснейшая дружба с Рихардом и Козимой Вагнерами , которые жили тогда в своём поместье Трибшен , возле Люцерна , сл овно на каком-то ос т рове , отрешённ ые от всех прежних связей . Несколько лет делили мы между собой всё великое и малое ; доверие не знало границ . (Вы на йдёте в седьмом томе Собрания сочинений В агнера «послание» , опубликованное им мне по случаю «Рождения трагедии» .) С этого моме н та и впредь я познакомился с большим кругом интересных людей (и «людин ь» — Menschinnen), в сущности почти со всем , чт о растёт между Парижем и Петербургом . К 1876 году здоровье моё ухудшилось . Я провёл тогда зиму в Сорренто с моей давнишней подругой бароне с сой Мейзенбуг («В оспоминания идеалистки» ) и симпатичным доктором Рэ . Состояние не улучшалось . Крайне мучитель ная и цепкая головная боль истощала все мои силы . С годами она нарастала до пика хронической болезненности , так что год насчитывал тогда для меня д о 200 юдольных дней . Недуг должен был иметь ис ключительно локальную причину ; о какой-либо не вропатологической подоплёке нет и речи . Я никогда не замечал за собою симптомов душ евного расстройства , даже никакого жара , никак ой обморочности . Мой пульс был тог д а столь же медленным , как пульс пе рвого Наполеона (=60). Моей специальностью было : в течение двух-трёх дней напролёт с соверше нной ясностью выносить нестерпимую боль cru, vert, со провождаемую рвотой со слизью . Распространили слух , будто я в лечебнице для д ушевнобольных (и даже умер там ). Нет большего заблуждения . Зрелость моего духа п риходится как раз на это страшное время ; свидетельство — «Утренняя заря» , написанная мною в 1881 году , когда я пережил зиму невообразимо плачевного состояния , оторванный от вр а чей , друзей и родных . Книга служит для меня своего рода «динамометро м» : я сочинил её с минимумом сил и здоровья . С 1882 года дела , разумеется весьма медленно , начали снова поправляться : кризис был преодолён (мой отец умер очень молодым , как раз в том возр а сте , в котором я сам был ближе всего к смерти ). Я и сегодня нуждаюсь ещё в кра йней осторожности : ряд условий климатического и метеорологического порядка оказывается непреме нным . Вовсе не выбором , а неизбежностью яв ляется то , что я провожу лето в Верхне м Э н гадине , а зиму — на Р ивьере ... В конце концов болезнь принесла м не величайшую пользу : она выделила меня ср еди остальных , она вернула мне мужество к себе самому ... К тому же я , сообразно своим инстинктам , храброе животное , даже мил итаристическое . Долгое со п ротивление слегка озлобило мою гордость . — Философ л и я ? — Но что толку из этого !..» Остаётся добавить , что к автору этого п исьма (этой жизни !) Фридриху Вильгельму Ницше — пасторскому сыну , профессору классической филологии Базельского университета и преп о давателю греческого языка Базельског о педагогиума и потом уже , до последних минут сознательной жизни , одинокому и « безродному » скитальцу — как нельзя лучше подходит рассказанная им самим в книге о Заратустре притча о трёх превращениях духа : «как дух ст анов ится верблюдом , львом верблюд и , н аконец , младенцем лев» . Начало было ослепитель ным : «старый Ричль ... отметил меня своим вни манием» . Сказано более чем скромно . Вот от рывок из письма Ричля , рекомендующего на д олжность профессора ... ещё студента : «Среди сто л ьких молодых дарований , развившихся на моих глазах в течение 39 лет , я не знал никого , кто в столь раннем воз расте обладал бы такой зрелостью , как этот Ницше . Если ему суждено долго прожить — дай ему Бог этого ! — я предсказы ваю , что однажды он займёт веду щ ее место в немецкой филологии . Сейчас ему 24 года : он крепок , энергичен , здоров , силён телом и духом ... Здесь , в Лейпциге , он стал идолом всего молодого филологиче ского мира . Вы скажете , я описываю Вам феномен ; что ж , он и есть феномен , и притом нисколько не в ущерб сво ей любезности и скромности» . И ещё : «он может всё , чего он захочет» . Хотения на этом — начальном — отрезке жизненного пути вполне совпадали ещё с академически ми представлениями о карьере ; тон задавала респектабельная imago учёного-специалист а , не нарушаемая покуда тревожными сигналами будущ ей imago « верблюда » , он и в самом деле мог всё , чего хо тел , этот чудо-мальчик и «канон ир 21-й батареи конного подразделения полевой артиллерии» , смогший в один п риём — двумя-тремя статьями — взять штур мом ре шающие высоты классической науки о древностях . Но — «милый друг , tant de bruit pour une omelette?» (столько шуму из-за одного омлета ?) (Письмо к Э . Роде от 1 — 3 февраля 1868 r.), а между тем ничего , кроме «омлета» , и н е требовала от своих воспитанников б е змятежная академическая судьба , посетовавшая однажды устами берлинского академика Дюбуа-Р еймона на Фауста , который предпочёл женитьбе на Гретхен и университетской профессуре ... рискованные приключения и в общем досадную несолидность . К несолидности — можн о сказать со всей уверенностью — эт а душа была предрасположена отроду ; представи ть себе Фридриха Ницше этаким «новым Ричл ем» , доживающим до почтенной седины и углу блённо толкующим в окружении учеников какой-н ибудь ещё один « источник » , — картина не менее нес уразная , чем семейная фотография доктора Фаус та с женой (Гретхен ?), детьми и внуками ; в письме , отправленном Якобу Буркхардту 6 январ я 1889 г . из Турина на четвёртый день посл е начавшейся эйфории , стало быть уже « оттуда » , ситуация по лучит головокружительно -« деловое » разъяснение , где « сумасшедшему » — этой пос ледней и уже сросшейся с лицом маске Ницше — удастся огласить буквальную мотиваци ю случившегося : «Дорогой господин профессор , в конце концов меня в гораздо большей степени устраивало бы быть славным базе льским профессором , нежели Богом ; но я не осмелился зайти в своём личном эг оизме так далеко , чтобы ради него поступит ься сотворением мира» . Понятно , по крайней мере в ретроспективном обзоре , что всё до лжно было зависеть от сроков появления на сцене « искуси теля » ; в этом случае их оказалось двое ; все предсказания и надежды старого Р ичля обернулись химерами в момент , когда ю ный студиозус впервые раскрыл том мало из вестного ещё и не пользующегося решительно никаким доверием в университетских кругах философа Шоп енгауэра . «Я принадлежу к тем читателям Шопенгауэра , которые , прочитав п ервую его страницу , вполне уверены , что он и прочитают все страницы и вслушаются в каждое сказанное им слово ... Я понял его , как если бы он писал для меня» . О твлекаясь от всего , что мо г бы вычитать из сочинений родоначальника европейск ого пессимизма этот многообещающий вундеркинд филологии — а вычитал он из них ро вно столько , сколько хватило ему впоследствии для уличения недавнего кумира в фабрикац ии фальшивых монет , — одно оказалось ус в оенным сразу же и бесповоротно : вкус к маргинальности , исключительности , уникал ьности . Едва ли , впрочем , дело ограничивалось здесь чтением в обычном смысле слова ; Ш опенгауэр был не столько прочитан , сколько вчитан в жизнь и судьбу , вплоть до катастрофичес к их изменений в её т емпе и ритме — «кто пишет кровью и притчами , — скажет Заратустра , — тот х очет , чтобы его не читали , а заучивали наизусть» ; можно было бы уже тогда позволи ть себе некоторые рискованные догадки о т ом , чем бы мог стать так заученный наизуст ь автор «Мира , как воли и представления» с его неподражаемо ядовитым презрением к «профессо рской философии профессоров философии» в жизн енных судьбах этой родственной ему души . В стреча с Рихардом Вагнером в ноябре 1868 г . оказалась решающей ; маргинальност ь , ис ключительность и уникальность предстали здесь воочию , in propria persona; это была сама персонифицированная философия Шопенгауэра , и — что важнее всего — персонифицированная не через почт енные отвлечённости «четвероякого корня закона достаточного осно в ания» , а в ге ниальной конкретизации 3-й книги 1-го тома « Мира , как воли и представления» , т . е . ч ерез музыку , этот единственный по силе адекватности синоним « мировой воли» . Пот рясение , несмотря на разницу в возрасте , б ыло обоюдным : 56-летний композитор едв а ли не с первой встречи расслышал в св оём 25-летнем друге героические лейтмотивы ещё не написанного «Зигфрида» : «Глубокоуважаемый друг !.. Дайте же поглядеть на Вас . До си х пор немецкие земляки доставляли мне не так уж много приятных мгновений . Спасите мо ю пошатнувшуюся веру в то , что я , вместе с Гёте и некоторыми д ругими , называю немецкой свободой» . Понятно , чт о такой призыв мог быть обращён именно ко « льву » , и более чем понятно , каким разрушительным иск усом должен был он откликнуться в « молодом льве » (впе чатление Пауля Дёйссена , школьного друга Ницше , относящееся к этому периоду ), « льве » , всё ещё п рикидывающемся « верблюдом » во исполнение заветов науки . Попадан ие оказалось безупречным во всех смыслах : спасти веру в « немецкую своб оду » , и не чью-либо , а веру творца «Тристана» и «Мейстерзингеров» , и не просто творца , а творца непризнанного , гонимого , третируемого , всё ещё божественного маргинала и отщепенца в культурной табел и о рангах XIX в . (будущий разрыв с Вагнер ом символически совпадёт с ритуалом канониза ц ии байрейтского принцепса и торж ественным внесением его в реанимационную миро вой славы — не без решительного и па радоксально-коварного содействия его юного апосто ла ), — всё это не могло не вскружить голову . Прибавьте сюда ещё и то , что в « молодом льве » , те рзающемся своей блистательной «верблюжестью» , сидело самое главное действующе е лицо , настоящий протагонист всей этой жи зни , не сходящий со сцены даже и тогда , когда вконец совращённые им прочие её участники все до одного очутились в ба зельской , а потом и в иенской л ечебнице для душевнобольных , и продолжающий в плоть до физического конца , но уже на опустевшей сцене разыгрывать действительное на этот раз «рождение трагедии из духа музыки» , — музыкант . Музыкант не только в переносном , но и в прямом смысле слова : автор мно жества музыкальных композиций и песен , об одной из которых как-то «весьма благосклонно» отозвался Лист ; несравненный импровизатор — уже много спустя , после разрыва отношений , Козима Вагнер будет с удивлением вспомин ать фортепианные фантазии «пр о фессора Ницше» , а Карл фон Герсдорф , школьный друг , рискнёт утверждать , что «даже Бетховен не смог бы импровизировать более захватыва ющим образом» , — переносный смысл , впрочем , оказался здесь более решающим , чем прямой : давнишняя мечта романтиков , волшебн а я греза Давидсбюндлеров о сращении сл ова и музыки , высловлении музыки — и не в подражательном усвоении внешних красот , а по самому существу и « содержанию » — обрела зде сь едва ли не уникальную и , во всяком случае , шокирующую жизнь ; «если бы богине Музыке , — так означено это в о дном из опубликованных posthum афоризмов времён «За ратустры» , — вздумалось говорить не тонами , а словами , то пришлось бы заткнуть себе уши» . Скажем так : в этом случае ей и не приходило в голову ничего другого ; первое — хотя и официаль н о-с держанное , но уже камертонно-загаданное наперёд — затыкание ушей произошло с выходом в свет посвящённой , формально и неформально , Рихарду Вагнеру книги «Рождение трагедии и з духа музыки» (1872). «Невозможная книга» — т акой она покажется самому автору с п устя 15 лет ; такой она показалась больши нству коллег уже по её появлении . Виламови ц-Мёллендорф , тогда ещё тоже один из прете ндентов на « первое место » , удосужился написать специальное оп ровержение ; Герман Узенер счёл уместным назва ть книгу «совершенной чушь ю» и позвол ить себе такой резолютивный пассаж перед своими боннскими студентами : «Каждый , кто напи сал нечто подобное , научно мёртв» ; даже « старый Ричль » не удержался от по-отцовски мягкой журьбы в адрес своего любимца : «остроумное похмелье» (geistreiche Sc hwiemelei). Хуже обстояло с делами универ ситетскими : студенты-филологи сорвали своему идолу зимний семестр 1872/73 г .; можно догадаться , чем шокировала эта дважды в столь различных смыслах «невозможная книга» . Едва ли реша ющую роль играла здесь виртуозная лёгкость (ну да , импровизационность !) исполнения , ещё меньше должна была смущать резкость оценок в связи с Сократом (« декадентом » ) и вообще «сок ратической культурой» . Ф . Ф . Зелинский отвёл в своё время эту причину тонким напоми нанием о так называемой Pruge lknabenmethode, распростран ённой как раз среди немецких филологов , ко гда учёному дозволяется в целях своеобразной профессиональной релаксации избирать себе ка кого-нибудь героя древности в качестве « мальчика для битья » . Такого Сократа — кого угодно — автор у «Рождения трагедии» простили бы ; непро стительным оказалось другое : нарушение классическ их единств , где афинская древность врывалась в злобу дня , где ликующе-кровавое шествие бога Диониса переносилось из мифической Фракии в современность , где — короче гов о ря — кончалась наука о почв е и судьбе и дышали сами почва и судьба . «Я нарушаю ночной покой , — так будет сказано впоследствии , хотя и в св язи с другой книгой , но всё ещё и всегда и в этой связи . — Во мне е сть слова , которые ещё разрывают сердце Бо гу , я — r endez-vous опытов , проделываемых на высоте 6000 футов над уровнем человека . Вполне достаточно , чтобы меня «понимали» немцы ... Но бедная м оя книга , как можешь ты метать свой же мчуг — перед немцами ?» Это уже рык « льва » , изготовивш егося к последнему прыжку в « Kinderland» — « страну детей » , пятнадцатилетием раньше дело шло вс ё ещё о втором — промежуточном — пр евращении ; «ибо истина в том , — так ск ажет Заратустра , — что ушёл я из дома учёных , и ещё захлопнул дверь за собо ю» . Одного вагнеровского восторга («Я не ч итал ничего более прекрасного , чем Ваш а книга» ) оказалось вполне достаточно , чтобы перевесить внутренний разрыв , — внешне мас карад « профессуры » продлится до 1879 г . и оборвётся ... по сост оянию здоровья ; впрочем , когда в начале 80-х гг . здоровье временно ул учшится и встанет вопрос о « трудоустрой стве » , университет займёт уже жёсткую позицию отказа . «И когда я жил у них , я жил над ними . Поэтому и невзлюбили они меня» . Сомневаться на этот счёт не приходится ; но вот что интересно : « научно-мёртвое » «Рождение траг едии» оказалось книгой в о всех смыслах эпохальной , скажем так : не в последнюю очередь и научно-эпохальной . Эта мастерская увертюра в слове , мерцающая коричнево-струнным золотом тристановских хроматизм ов и неожиданно протыкающая их носорожьими вырёвываниям и меди («Скажу снова , в настоящую минуту это для меня невозможн ая книга» .), виртуозно фугированный контрапункт , разыгрывающий шопенгауэровскую дихотомию воли и представления в смертельно-бессмертном поединке двух греческих божеств , чисто юношеский Sturm un d Drang знающего себе цену гениальничань я (достаточно безумного — скажем мы уже из нашего века словами авторитетного ест ествоиспытателя , — чтобы быть истинным ), — превзошёл все ожидания . В самом скором времени стало очевидным ; музыкальность книги не помеха научности , а трансфигурация самой научности (скрыто , но оттого не менее строго обосновывающей основные тезисы а втора ) в новую научность — хоть и отя гчённую всё ещё мимикрией « с еверной » серьёзности , но вполне уже обещающую качество провансальской весёлост и. Дело шло не о филологии , ни об эстетике , ни даже об « ан ти-Александре » , Вагнере , — дело шло об открытии Греции , греческой « энигмы » , той самой « рогатой проблемы » , которая прикидывалась в веках обсахаренной дидактической виньеткой в назидание юношеств у и цел ым кладезем сюжетов в эксп луатацию придворному вдохновению , — стало бы ть , не просто об открытии , а о разоблач ении Греции и в ней — самих истоков и будущих судеб Европы . То , что властн ым косноязычием разрывало просодическую ткань последнего Гёльдерлина , о ч ём спо радически догадывались отдельные и наиболее р искованные « неформалы » века , предстало здесь во всеуслышани е и , больше , как пугающе ясная « концепция » : впервые эллин ский феномен диагностировался в опасном измер ении психопатологии , где винкельмановско-шил ле ровская гипсовая Греция оборачивалась бесноватым оскалом болезни , а сам « феномен » исчерпывался моментами п еремирия между двумя богами , ночным Дионисом и солнечным Аполлоном , — по существу настоящей борьбой с собственным безумием п од маской олимпийского с покойствия и автаркии . Ещё раз : дело шло не о научно й значимости этой ясновидческой диагностики ; скорее напротив , от неё и зависела значимо сть самой науки , — дело шло о новом видении вещей , менее всего — древних , б олее всего — злободневных ; приёмы классич е ской филологии сплошь и рядом преображались в предлоги ; сама Греция вырас тала в гигантский предлог ... к философии Фр идриха Ницше . Самой неотвлечённой , скажем мы , и вместе с тем самой радикальной и самой опасной философии из когда-либо бывших . Самой , говор я вслед за ним , одинокой ... Уходя из дома учёных , он уходил не в вагнеровский пессимизм , как могло бы поначалу показаться ему самому , ни д аже в традиционно понятую Freigeisterei (вольнодумство ); будущее « льва » , сбросившего с себя шлак « вер блюда » , оказывалос ь в этом случае просто неисповедимым . «Юмор моего положения в том , что меня будут путать — с бывшим базельским профессором , господином доктором Фридр ихом Ницше . Чёрта с два ! Что мне до этого господина !» (Письмо к М . фон М ейзенбуг от 26 марта 1885 г .). Напи санные пос ле «Рождения трагедии» «Несвоевременные размышле ния» (из планируемых двадцати увидели свет только четыре ) предстали некой учтивостью « льва » , расстающегося со своим прошлым , но и не без « ex ungue» ; таковы прощальные композиции Шопенгауэру и Вагнер у , таково блистательное покушен ие на Давида Штрауса , «филистера культуры» («Я нападаю только на те вещи , против которых я не нашёл бы союзников , где я стою один — где я только себя компрометирую» .). Впереди простирались считанные годы неисповедимого : « науч но-мёртвый » дух музыки , которому предстояло ещё доказать первую бурю юношес кого вдохновения действительно родившейся из него трагедией. 2. «Мы , бесстрашные» Правы т е профессиональные философы , которые пожимают плечами , или разводят руками , или делают е щё что-то в этом роде при словосочет ании «философия Ницше» . Он совсем не филос оф в приемлемом для них смысле слова . Кто же он ? Говорят : он — философ-поэт , или просто поэт , или философствующий эссеист , или лирик познания , или ещё что-то ! Пы таются даже систем а тизировать его труды по периодам : романтико-пессимистический (о т «Рождения трагедии» до «Человеческого , слиш ком человеческого» ), скептико-позитивистический (до — отчасти — «Весёлой науки» и «Так говорил Заратустра» ) и , наконец , собственно « ницшеанский » (по следние произведения ). Возразить против эт ого было бы нечего , даже напротив , это могло бы вполне отвечать сути дела при условии , что искомой оставалась бы как раз суть дела . Философия такого ранга и масштаба , как ницшевская , всегда есть расска з о некоем « с обытии » , и если правила систематизации и таксономии распространяются на горизонтальну ю перекладину рассказа , то лишь в той мере , в какой она пересечена вертикальной перекладиной названного « события » . Чтобы составить себе теперь некоторое представление о « с обытии » Фридриха Ницше , мо жно обратиться к следующему сравнению : некто , заглянув в недоступную многим глубину , у зрел там нечто , настолько перетрясшее его мозги и составы , что итогом этого стала новая оптика , как бы новый орган воспри ятия вещей . «Я словно р анен стрелой познания , отравленной ядом кураре : видящий в сё» . Оглянувшись затем вокруг , он не мог уже застать ничего другого , кроме сплошных несоответствий виде нному . Если исключить совершенно немыслимый в данном случае конформизм притворства , а р авным обр азом и всяческую богемность как возможные и наиболее вероятные формы реагирования на диссонанс , то останется именн о казус Ницше — «больше п оле битвы , чем человек» (Письмо к П . Гасту от 25 июля 1882 г .). «Чтобы от нестись справедливо к этому сочинению , надо страдать от судьбы музыки , как от открытой раны» — придётся расширить судьбу музыки до судеб культуры , до планетарных судеб , чтобы получить пронзительный , как сирена , аварийный лей тмотив ницшевского « события » . Почтеннейший Ричль едва ли спос обен был догада ться , какую чудовищную алхимию претерпит в этой душе профессиональна я филологическая выучка : работа над источника ми и эрудиция ! «Мы не какие-нибудь мыслящи е лягушки , не объективирующие и регистрирующи е аппараты с холодно расставленными потрохами , — мы дол ж ны непрестанно рож ать наши мысли из нашей боли и по-мате рински придавать им всё , что в нас ест ь : кровь , сердце , огонь , весёлость , страсть , муку , совесть , судьбу , рок» . Да и только ли Ричль ; недоумения росли горой , лопаясь в годах разрывами отношений или ф о рмальной консервацией прежней дружбы ; ещё раз : простить можно было что угодно , л юбую выходку распоясавшегося остроумия при ус ловии , что ему , по существу , нипочём « Гекуба » , та самая « Гекуба » , вокруг которой и разыгрывается маскарад свободомыслия . Странным о бразом оказалось , что этой мысли , обязанной , так сказать , ex professo заниматься « Гекубой » во ис полнение научного долга , ни до чего другог о нет дела и в самой жизни ; профессион ально прочитанный Сократ предстал даже не Prugelknabe Сократом , а злейшим личным врагом , с которым надо было непременно свести счё ты , обнаруживая при этом не меньшую страст ь и пылкость , чем этого мог потребовать чисто светский кодекс чести . Интервал в двадцать пять столетий сплющивался до ... вче рашнего дня ; перед открытой кровоточаще й раной бессмысленной выглядела любая « давность сроков » , и в свете лозунга «Вся история , как лично пережитая , — результат личных страда ний» возникала ситуация небывалого риска , мен ьше всего рассчитанная на адекватное восприят ие и понимание , больше всего — н а кривотолки и удобнейшую подозрительность , гд е отнюдь не худшим из подозрений смогла бы показаться аналогия с бессмертной выдум кой Сервантеса . Проблема психопатологии у Ниц ше , породившая в своё время (и всё ещё продолжающая порождать ) такое количество вз д орно-сенсационной и — в меньшей степени — вдумчиво-осторожной литературы , на чинается , если угодно , уже в этом пункте ; нет никакой надобности сводить её к зл оупотреблению « хлоралом » или — того хуже — к рассч итанной на бюргерский трепет леверкюновской м истик о-физиологии , чтобы объяснить случившееся ; если здесь позволительно гово рить о патологии , то не инач е как с самого начала и не иначе как и мманентным самой мыс ли образом . Приведённая выше фраза Ницше — подчеркнём это : уже сошедшего с ума — из пи сьма к Якобу Буркхардту лучше , а гла вное , точнее разъясняет проблему , чем весь разгоревшийся вокруг неё литераторский сыр-бор ; да , он охотнее остался бы славным базел ьским профессором , нежели стал бы Богом — мы поверим ему на слово ; весомость эт ого слова он оплатил ю д олью в сей своей жизни , — но случилось так , ч то « профессор » у видел нечто такое , чего не видели другие профессора , — скажем по-пушкински : « одно виденье , непостижное уму » — или скажем ещё словами того головокружительно-просветлённого объяснения между Заратуст рой и жизнью : «И я сказал ей нечто на ухо , прямо в её спутанн ые , жёлтые , безумные пряди волос . — «Ты знаешь это , о З аратустра ? Этого никто не знает»» , — если вписать это событие в неповторимую полно ту контекста личности самого « профессора » , в знакомое ем у с детских лет предчувствие особой судьбы , судьбы избранника , ещё раз — в знакомый ему с детских лет поразительный дар жить в воз вышенном («Кто не живёт в возвышенном , как дома , — обронит он впоследствии , — т от воспринимает возвышенное , как нечто жуткое и ф альшивое» ), в третий раз — в знакомую с детских лет атмосферу едв а ли не инстинктивно усваиваемой правдивости и честности (мальчиком он услышал из уст одной из своих тёток : «Мы , Ницше , п резираем ложь» ) и ещё во многое другое — « ницшевское » , — то сумасшеств ие , настигшее « последнего ученика философа Диониса » в Турине 3 января 1889 г ., ока жется самым устойчивым фактом всей его жи зни , « Ich bin immer am Abgrunde» — всегда на краю пропа сти ... Дон-Кихот ? Как вам будет угодно — но уберите отсюда трогательную sancta simplicitas, лю бого рода потешность и право каждой посре дственности на снисходительное понимание ; да , Дон-Кихот — но с непременной оглядкой на каждый свой шаг , но умница и беспощад ный « самопознаватель » , палач самого себя (« Selbstkenner! Selbsthenker!» — б удет сказано в «Дионисовых дифирамб ах» ), но только и занятый очищением авгиев ых конюшен в себе и вне себя («Моё сильнейшее свойство — самопреодоление» ), но способный в любое мгновение сбить с то лку своего « Сервантеса » , который и понятия не имеет о том , куд а ещё увлечёт его героя , — прибавьте сюда и то , что « ветряные мельницы » оказы ваются вдруг не мельницами вовсе , а самим злом , перемалывающим ум и совесть , и ч то нападающий на них « сумасб род » во всех отношениях знал , на что он посягает . «Европе понадобится о ткрыть ещё одну Сибирь , чтобы со слать туда виновника этой затеи с переоце нкой всех ценностей» (Письмо к Г . Брандесу от 13 сентября 1888 г .). « Событие » Фридриха Ницше — оп раз глядел в идеализме и во всякой морали « мошенничество высшего порядка » . Исходной ин туицией пред стал феномен греческой культуры , досократической и уже сократической . Иначе , речь шла о самой жизни и целом сонме « прилганных » (hinzugelogen) к ней дре ссировщиков и исправителей . Мудрость досократичес ких греков выражалась в том , что , будучи бли же всех к оргиастическому источнику и избытку жизни , а стало быть , к х аосу и безумию (лик Диониса , кровавого бог а бьющего через край экстаза ), они противо поставляли ему , а точнее , сшибали с ним формообразующую пластику солнечных сил , световы е стрелы Аполл о на , дабы в само м средоточии единоборства обоих божеств сотво рить себе некий артистический ковчег спасения ; при этом о победе или поражении не могло быть и речи — человеческое существование временно о правдывалось искусством , как вооружённым нейтралитетом об ои х божеств , больше того , оно подтверждало ж изнь самим фактом её художеств енной интенсификации . В этом смы сле феномен эллинского артистизма оказывался не богемной прихотью , а едва ли не физ иологической потребностью , неким небывалым кунстш тюком торжества на д жизнью не в у щерб ей , а в наивысшее подтверждение . Это трагическое мировоззрение впервые на греческ ой почве было разложено Сократом (и его драматическим alter ego — Еврипидом ); с Сократа на чинается неслыханная тирания разума и морали , вытеснившая жизнь в бессознательное и подменившая её инструкциями по эксплуа тации жизни . Чем можно было победить жизнь , не стоя перед нею лицом к лицу , а в обход ? Тем , что начали внушать челов еку мораль и разумность любой ценой , стало быть даже ценою самой жизни , которая до л жна была отныне непременно про ходить карантин моральной дезинфекции , дабы н е выглядеть чем-то бессмысленным и ни на что не годным . Понятно , что при такой оптике нельзя было уже ограничиться одни м Сократом ; цепная реакция последствий сулила самую чудовищну ю растяжку тематиче ского поля . Вопрос упирался в личные особе нности « экзаменатора » и в его аппетиты по части р адикализма ; в конце концов можно было бы очутиться один на один со всей преды дущей — «за исключением пяти-шести моментов и меня , как седьмого» — ис торией . В период «Рождения трагедии» и даже ещё «Несвоевременных размышлений» такими момента ми казались всё ещё Шопенгауэр и Вагнер ; с этими союзниками он готов был к истреблению любых драконов . Тем невыносимее о бернулось разочарование и первое испытание о диночеством ; реальный Вагнер в са мом скором времени стал диссонировать с ж еланным Вагнером — под маской нового Эсх ила скрывался всего лишь заядлый театрал и неподражаемый дизайнер страсти , гениальный обольститель и минотавр юношеских порывов ; зн аменитое т у ринское письмо 1888 года , которое ошеломит многих воинственностью разрыва , будет на деле подводить итоги более чем двенадцатилетней антивагнерианы . Тогда , к 1876 году , ситуация прояснялась довольно прозаично и , если употребить его позднюю оценку Д ж . С . Ми л ля , « оско рбительно ясно » ; молодой мечтател ь и романтик , несущий в груди «пятьдесят миров чужих восторгов» , упустил из виду самый очевидный «пятьдесят первый мир» : о казалось , что новый Эсхил видит в своём беззаветно преданном друге отнюдь не тольк о Зигфрида , но и едва ли не в первую очередь талантливого агитатора и пр опагандиста байрейтского гешефта ; Петер Гаст приводит характерную реплику Вагнера , относящуюся к июню 1878 года : «Ах , знаете ли , Ницше читают лишь в той мере , в какой он принимает нашу сторону !» Достаточно отметить , что уже выход в свет второго из «Несвоевременных размышлений» , не имеющего к вагнеровской ст ороне ни прямого , ни косвенного отношения , был встречен Вагнером с подчёркнутой холодно стью , подчёркивающей что-то вроде недоумения х озяина в связи с самодеятельностью слуги . Книга «Человеческое , слишком человеческо е» , ознаменовавшая de facto разрыв , любопытна , между п рочим , как первая переоценка ценностей ; Вагнер здесь уже только предлог к разрыву с самим собою , с теми «пятьюдесятью мирами» , к о торые оптом попали впросак при первом же столкновении с элементарной психологией отношений («Мне недоставало знан ия людей» , — скажет он впоследствии ). Нужн о было кончать с романтикой в себе — безнадёжная задача , впрочем , самой безнадёжно стью своей спровоц и ровавшая такое количество проницательнейшей прозы ; придётся — коль скоро об этом уже была речь — вообразить себе Дон-Кихота , с необыкновен ной остротой разоблачающего всякое донкихотство , или уже и вовсе разрушительное — До н-Кихота , который , не переставая б ыть собою (ибо перестать быть собою выше его сил ), становится воинствующим ... позитивистом . Рикошет , скажем прямо , невозможный , но так или иначе несомненный для всего « второго период а» ницшевс кой мысли — от «Человеческого , слишком че ловеческого» до (включи тельно ) первых четы рёх книг «Весёлой науки» . Ещё раз : разрыв с Вагнером («ибо у меня не было н икого , кроме Рихарда Вагнера» ) открывал перспе ктиву абсолютного одиночества ; задача была яс на — великий поход на мораль и ценно сти прежней истории ; но ясным пред с тавлялось и другое : такая задача могла бы оказаться по плечу не хрупкому ро мантику , захлёбывающемуся от чужих восторгов , а великому преступнику ранга Цезаря или Н аполеона . Ситуация как бы буквально списана со страниц Достоевского (кстати , знаемого и любим о го : «единственного психолога , у которого я мог кое-чему поучиться» ); и этому немецкому Раскольникову сподобилось с оглядкой на Наполеона решать ребус собст венной жизни : « тварь дрожащая » или « сверхчеловек » ? Контраст , отмеченный решительно всеми свидетелями, — несоответствие ме жду образом и действительностью . Барон фон Зейдлиц : «Я не знал ни одного — ни одного ! — более аристократичного человека , чем он . Он мог быть беспощадным только с идеями , не с людьми — носителями идей» . В биографии , написанной Э . Фёрстер -Ницше , сохр анился эпизод об одной дурной выходке Ваг нера в адрес своего молодого друга . «Что же сказал мой брат ?» — спросила я робко . «Он не сказал ни слова , — ответил Вагнер , — он покраснел и удивл ённо посмотрел на меня со скромным достои нством . Я дал б ы сейчас сто тысяч марок , чтобы уметь вести себя , как этот Ницше» . Вот обобщённый портрет , воссозд анный со слов друзей : «У него была при вычка тихо говорить , осторожная , задумчивая по ходка , спокойные черты лица и обращённые в нутрь , глядящие вглубь , точно вд а л ь , глаза . Его легко было не заметить , т ак мало было выдающегося в его внешнем облике . В обычной жизни он отличался бо льшой вежливостью , почти женской мягкостью , по стоянной ровностью характера . Ему нравились и зысканные манеры в обращении , и при первой вст р ече он поражал своей нес колько деланной церемонностью» . « Святым » — il Santo — таким он казался даже случайным путевым знакомым и простым людям : «Что мне до сих пор особенно льстило , так это то , что с тарые торговки не успокаиваются , пока не в ыберут для меня самый сладкий из их винограда . Надо быть до та кой степени философом...» Сомнений быть не может : трудно вообразить себе с лучай , который был бы в большей степени чужд и противопоказан породе « смеющихся львов » (Заратустра ); в конце концов , что же есть ницшев ский позитивизм во всём наборе его дальнейших выводков и модификаций , как не чистейший предрассудок романтика , наводящего на себя заведомую порчу в ребяческой надежд е испортиться на самом деле ! Отпрыск самых лакомых навыков и самоочевидностей традицион ной морали , сошедший как бы прямо со страниц Адальберта Штифтера («Бог ты мой , Ницше , — воскликнул однажды Эрвин Роде во время совместного чтения Штифтера , — как похожи на тебя эти юноши ! Они ничем не отличаются от тебя ; им не достаёт лишь гениальности !» «Вино в ат , — ответил с улыбкой Ницше , — этим молодцам недостаёт и головных болей !» ), он должен был вступить с нею в долгую и изнурительную борьбу , всякий раз побеждая её чудесами стиля и всякий раз проигрывая ей «растущей пустыней» жизни (« Die Wuste wachst: weh d em, der Wusten birgt!» ). Нужно было сп ешно осиливать технику переодевания , притворства , маски ; альтернатива , заполнившая кризисный пр омежуток между уже написанным «Рождением траг едии» и ещё не написанным «Человеческим , с лишком человеческим» , давила мучите л ь ной определённостью : либо раскрыть все карты и играть в открытую — да , я пост иг сущность морали ; она вся покоится на лжи , ибо в основе её лежит что угод но , кроме собственно морального : тщеславие , гор дыня , месть , жажда реванша , ressentiment стадного чувст в а , — но не судите о ней по мне самому , ибо я , Фридрих Ницше , есмь величайшее исключение , никак не подтве рждающее правила , — словами «Книги Мёртвых» : я не делал намеренно зла людям ... я не говорил лжи пред судилищем правды ... я не убивал ... я не обманывал.. . я не оскорблял изображений Богов ... я не прелюб одействовал ... я не отнимал молока от уст младенцев ... я не вынимал из гнёзд священ ных птиц ... я чист ! я чист ! я чист ! — и посему прошу верить мне и дать мне возможность оставаться ... славным базельским про ф ессором : преподавать греческий язык и литературу и в то же время проповедовать « сверхчеловека » и « вечное возвраще ние » — да , раскрыть все к арты и содеять (разумеется , в рамках европ ейской режиссуры ) некое подобие окаянного жес та Раскольникова , ставшего на к олени с реди площади и целующего землю « с наслаждением и счастием » ... Нелепейшее « либо » ; что , впрочем , оно так или иначе предносилось сознанию Ницше , об этом свид етельствует множество прямых и косвенных намё ков : « К морали Я . — Трудность добиться п онимания .. . Каждый поступок толкуется превратно . Чтобы не быть постоянно распин аемым , следует запастись масками » . — «Это было весной , и все деревья налились уже соком . Идя лес ом и полный самых ребяческих мыслей , я машинально вырезывал себе из дерева свисту льку . Но с тоило мне поднести её к губам и засвистеть , как мне предстал бог , давно уже знакомый мне , и сказал : «Ну , крысолов , чем это ты тут занят ? Ты , недоделанный иезуит и музыкант , — почти немец !» (Я подивился тому , что богу вздумалось польстить мне таким образом, и решил про себя быть с ним начеку .) «Я сделал всё , чтобы оглупить их , поз волил им потеть в постели , дал им жрат ь клёцки , велел им пить до упаду , сдела л их домоседами и учёными , внушил им ж алкие чувства лакейской души...» — «По-моему , ты замыслил нечто б о лее скверн ое ! — вмешался я , — Уж не хочешь ли ты угробить человека !» — «Может б ыть ! — ответил бог . — Но так , чтобы при этом он выгадал для себя нечто ! » — «Что же ?» — спросил я с любопытством . — « Кого же , следовало бы тебя спросить !» — так сказал Дионис и п огрузился в молчание с присущей ему манерой ис кусителя . Видели бы вы его при этом ! — Это было весной , и все деревья налили сь уже соком» . Оставалось второе « либо » , притом что ничего более прот иворечивого , даже нелепого , и нельзя было придумать : разыгрывать максимум жизненности при висящем на волоске минимуме личной жи зни ; этот полуживой и одинокий страдалец , воспринимающий неизбывную физическую боль почти как привычную норму самочувствия , простёрся-т аки громадным вопросительным знаком над всей трубящей вос к лицательностью своего учения , полагая , очевидно , что ему удастся скрыть за « семью шкурами одиночества » компрометирующий его лик мученика . Ближайшая маска — « позитивист » — оказал ась недолговечной ; надо было , грубо говоря , наработать мозоли для предстоящей б ольшо й работы — пройти некий спецкурс по самоочерствлению или отбыть воинскую повинность по части всего романтически надрывного и ранимого . Уже «Эккерман» (кстати , любимейшая книга ) должен был дать автору «Рождения трагедии» недвусмысленные рекомендации н а этот счёт . «То необычное , что создаю т выдающиеся таланты , — сказал Гёте , — предполагает весьма хрупкую организацию , позвол яющую им испытывать редкие чувства и слыш ать небесные голоса . Такая организация , вступа я в конфликт с миром и стихиями , оказы вается л егко ранимой , и тот , кто , подобно Вольтеру , не сочетает в себе большой чувствительности с незаурядной выносливо стью , подвержен продолжительной болезненности» (20 д екабря 1829 г .). Рекомендация , попавшая в точку : книга «Человеческое , слишком человеческое» в ышла с вызывающим посвящением — «Па мяти Вольтера» . « Книга для с вободных умов » — в сущности обзаведение новой и вполне транзитной ко мпанией : вместо Шопенгауэра и Вагнера — Л арошфуко , Лабрюйер , Фонтенель , Вольтер , Шамфор , испытанные пятновыводители по части всяческ ой романтики , героики , морального прекраснодушия . Когда урок будет усвоен и окажется , что афористическая техника ученика не то что не уступает , но и явно превосходит об разцы , этот сорт ментальности будет отброшен , как выжатый лимон ; уже с четвёртой книги «Весёлой науки» — Sanctus Januarius — всё отчетливее станет вызвучиваться новая модуляция в некую неслыханную тональность ( «о которой Ганс фон Бюлов сказал , что ничего подобного он ещё не видел на н отной бумаге , что это как бы насилие н ад Евтерпой» ) ; во всяком случае , эффект выведения пятен и самоочищения , стал о быть саморасширения и самоуглубления , позво лит совсем ещё недавнему вагнерианцу и пы лкому почитателю Адальберта Штифтера сказать о себе : «Теперь я , с большой долей веро ятности , самый независим ый человек в Европе » (Письмо к Ф . Овербеку от 30 апреля 1884 г .). Или ещё : «Во мне теперь остриё всего морального ра змышления и работы в Европе» . И уже в тональности будущего « стиля Прадо » : «Из всех европейцев , живущих и живших , — Платон , Вольтер , Гё те — я обладаю душой самого широкого диапазона . Э то зависит от обстоятельств , связанных не столько со мной , сколько с «сущностью веще й» , — я мог бы стать Б уддой Европы , что , конечно , было бы антиподом индийского» . Читателя , воспитанн ого на усреднённых представле ниях о м асштабе индивидуального и чересчур переоценивающ его косметическую семантику скромности , эти з аявления , пожалуй , смутят ; но когда дело ид ёт об объявлении войны тысячелетним ценностям и о переоценке всех ценно стей , было бы более чем стра нным , если бы subjectum agens этой переоценки предст авился скромным « филологом » или « философом » , неким « ufficiale tedesco» , согласно одной из последних туринских масок Ницше . Заметим : все кривотолки и недоразумения , связанные с именем Ницше , коренятся именно здесь ; в с ознании среднего (да и не тольк о среднего ) европейца он и по сей день пребудет этаким моральным пугалом , от кот орого впору уберечь юные души ; ещё бы , когда едва ли не на каждой странице е го последних (начиная с «Заратустры» ) сочинени й можно обнаружить так о е , отчего волосы встанут дыбом . Скажем прямо : не только злые перипетии судеб его наследия — о них ниже — содействовали этому , но и сам он , несравненный артист языка , находивший слова , « разрывающие сердце Богу » , и — коварн ейший парадокс ! — почти никогда не находивший слов , смогших бы раз и навсегда пресечь лавину будущих кривотолков в свя зи с собственным добрым именем и глубочай шими интенциями своего учения . Нужно было — однажды и навсегда — отнестись к двум с половиной тысячелетиям европейской мор али как к сугубо личной проблеме , т . е . воспринимать их с такой страсть ю и заинтересованностью , которая могла бы посоперничать с самыми яркими образцами эроти ческой неисцелимости (недаром на страницах «У тренней зари» фигурирует опаснейший образ « Дон-Жуана познания » ) , нужно было во всех отношениях от казаться от личной жизни и стать завсегда таем духовной истории , неким обывателем плато новского « умного места » , нужно было , таким образом , переверну ть норму жизни и годами навылет жить в том , в чём по профессиональному обык новению живут считанными часами , — стало быть , отождестви ть всю европейскую историю с личной биогр афией , чтобы всё прочее свершилось уже сам о но себе . Для этого прочего он нашёл удивительно ясную и однозначную формулу : «Я вобрал в себя дух Европы — теперь я хочу нанести контрудар» . Тщетно было бы переизлагать философию Ницше на стандартный манер : реконструировать то , что в подобных случаях называется методом ; метод Ницше равнозн ачен буквальной греческой семантике слова (ме тод есть путь ) и , значит , самой жиз ни Ницше . Если бы тем не менее пришлос ь — с учётом неизбежных потерь-воссоздавать « объективную » с торону дела (затея , почти адекватная пересказу шумановских «Фантастических пьес» ), то общая схема выглядела бы приблизительно так . Ду ховное совершеннолетие чел овека сигнализируе тся неким кризисным переживанием в самом эпицентре его Я . Он осознаёт , что всё его формирование прот екало до сих пор как бы без его л ичного ведома и участия ; препорученный с р анних лет мощному традиционному аппарату навы ков , норм и ценнос тей (воспитание , обра зование , мораль , религия , наука ), он с какого -то момента начинает ощущать это опекунство как бремя и личную несвободу , пока нако нец не проникается решительной тональностью п ротивостояния . Его лейтмотив отныне — пиндар овское « стань тем, кто ты есть » , пробуждение личной в оли (и , значит , внутренней свободы ) сопровождает ся у него растущим умением говорить «нет» всему общеобязательному и общезначимому и уже постольку не-индивидуальному (der Neinsagenkonner Макса Ше лера ); в сущности речь идёт о некоем аналоге коперниканской парадигмы : Я , вращавшееся прежде вокруг объективного мира ценностей (моральных , религ иозных , научных , каких угодно ), отказывается впр едь быть периферией этого центра и хочет само стать центром , самолично определяющим себе м еру и качество собственной ц енностной галактики . Невероятность феномена Ницше в том , что он едва ли не первым из европейцев , так или иначе одержимых этой проблемой (тип ренессансного « виртуоза » , per la grazia di Dio uomo libero в формулир овке Пьетро Аретин о ; из ближайших пред шественников — Макс Штирнер ), довёл её до немыслимо радикальных глубин и последствий , до — в буквальном смысле — сумасше ствия , которое и стало ужасающим критерием истины этого ума : « лев » , свирепо растерзывающий и растаптыв ающий всякую о бщеобязательность (от тради ционно понятого « Бога » до , скажем , сочинений Герберта Спенс ера ) в надежде стяжать себе третье , и о кончательное , превращение в « дит я » , просто впал в детство , что означало : Я н е только не сотворило себе новые орбиталь ные миры , но и сорвалось с прежней орбиты . Ещё раз : степень погружения в пр облему превзошла меру личной выносливости ; сп ецифика ницшевского « контрудара » определялась почти исключительной имманентностью театра военных действий : «кто нападает на своё время , — обронил он о днажды , — тот может нападать ли шь на себя » . Ра зрушение традиционных ценностей — и здесь дан нам , пожалуй , первый ключ к адекватному прочтению — оборачивалось сплошным саморазрушением ; эксперимен т , к непременным условиям которого принадлежа л фактор самоиден тификации ; говоря грубо и уже как бы под диктовку самого языка , он был тем , что он бил — от юношеского Сократа до знакомого нам « Бога » , пожертвовавшего « п рофессурой » . Следовало бы ещё и ещё раз подчеркнуть это обстоятельство , чтобы раз и навсегда избавитьс я от вульгарного псевдо-Ницше , как от интеллектуальн ого комикса , состряпанного псевдо-праведниками все х стран . Говорят : Ницше — это « толкни слабого » и , зн ачит : ату его ! Звучит почти как инструкция для вышибал , за вычетом естественного и радикально меняющег о суть дела вопро са : о каком это « слабом » идёт здесь речь ? Вот одно — чёрным по белому — из множества решающих мест : афор изм 225 «По ту сторону добра и зла» : «Вос питание страдания , великого страдания — разве вы не знает е , что только это воспитание во всём возвышало до сих пор человека ?.. В человеке тварь и твор ец соединены воедино : в человеке есть материал , обломок , избыток , глина , гря зь , бессмыслица , хаос ; но в человеке есть и творец , ваятель , твёрдость молота , божеств енный зритель и седьмой день — понимае те ли вы это противоречие ? И поним аете ли вы , что ваше сострадание относится к «твари в человеке» , к тому , что должно быть сформ овано , сломано , выковано , разорвано , обожжено , з акалено , очищено , — к тому , что страдает по необходимости и должно страда ть ? А н аше сострадание — разве вы не понимаете , к кому относится наше обратное сострадание , когда оно защищает ся от вашего сострадания , как от самой худшей изнеженности и слабости ?» Будем по крайней мере помнить , что философия Фр идриха Ницше — это уникальный и вс ей жизнью осуществлённый эксперимент само разрушения « твари » в человеке для самосозидания в нём « творца » , названного « сверхчеловеком » . Нужно было выпутываться из тягчайшей антин омии : мораль или свобода , предположив , что традиционная мораль , извне предписыва ющая человеку целую систе му запретов и декретов , могла опираться то лько на презумпцию несвободы . Выбор был сд елан в пользу свободы — скажем так : с вободы от морали , но и свободы для морали , где мораль и зживалась бы уже не командными методами о бщезначимых им перативов , а как моральная фантазия свободного индивидуума . Этого последнего шага не сдела л Ницше , но всё , что он сделал , и не могло уже быть ничем иным , как подвед ением к этому шагу . « Мы д олжны освободиться от морали ...» — вот что было в нём услышано , и в от что не услышано — продолжение : «... чтобы суметь морально жит ь » . Открыть самого себя — и этот миф доподлинно разыгрывал структуру всякого мифа : шагать приходилось по « трупам » . «Вас назову т истребителями морали , но вы лишь открыва тели самих себя» . Экспери мент — отмет им это ещё раз — катастрофически сорвавш ийся , но — что гораздо важнее — всё-т аки случившийся. 3. Лабирин т . Ариадна . Распятый «Лабиринтны й человек никогда не ищет истины , но в сегда лишь Ариадну , — что бы ни говор ил нам об этом он сам» . Много с порили о ницшевском стиле , афористической манере его пись ма . Объясняли эту манеру его неспособностью к систематическому мышлению , даже состоянием его здоровья (он-де мог работать урывками , в промежутках между приступами боли ). Позво лительно отдать предпочт ение иному , и положительному , объяснению , тем более что имен но в стиле Ницше должен , по всей очеви дности , скрываться шифр к тайнику его необ ыкновенно запутанной судьбы . Преодоление человека отчётливее всего запечатлено в преодолении языка ; случай Ницше — « стиль — это сверхчеловек » ; ничто не маскирует и в то же вр емя ничто не выдаёт этого « посмертника » (der posthume Mensch) лучше , чем причуды и прихоти его письма . Прежде всего афоризм . Оставим в покое всякую сист ематику ; в этом случае о ней не могло быть и р ечи . Афоризм рождался не из ущерба , а из избытка ; небывалость н ицшевского опыта , ницшевской оптики воплощалась в этот жанр как в единственно соразмер ную ей форму выражения . Что есть афоризм ? Скажем так : отнюдь не логика , а скоре е некая палеонтология мысли, где по одному оскалившемуся « зубу » приходится на собственный страх и риск воссоздавать неведомое и , судя п о всему , довольно опасное целое — « заводить знакомство с господином Минотавром » . Можно сказать и т ак : некая неожиданная инсценировка мысли на тему сх оластических quod libet, подчиняющаяся , повер х логических норм и запретов , неписаным ка нонам какой-то диковинной хореографии ; афористичес кая мысль относится к систематизированной мыс ли , как векториальная геометрия к метрической геометрии , как кочевник к д о м оседу , прыжок канатоходца к правилам уличного движения , мужицкая дубинка к закованному в латы рыцарю , лукавое подмигивание к всес торонне взвешенному доводу , лабиринт к стрелк е с надписью «выход» . Дразнящий минимум сл ов при максимуме не на шутку встревоже н ных « невыразимостей » , всегда неожиданно распахнутая дверь и вскрик застигнутой врасплох проблемы , некая « критика чистого раз ума » (и вообще всего « чистого » ) средствами ... полицейского романа , короче , всегда и везде то самое игольное ушко , через которое , к ак сказано , легче пройти верблюду , нежели иному из « специалистов » , — всё это , вне всякого сомн ения , создаёт ситуацию непрерывного подвоха и провокации , некое « ridendo dicere severum» , где , употребля я формулу аббата Галиани , этого испытанного конфидента Ницше по части цинического , «можно говорить всё в стране , где нельз я говорить ничего , не попадая в Бастилию» . Афоризм , понятый так , оказывается не прос то литературным жанром Ницше , но и как бы параболой всей его жизни , которая и сама — посмертно — выглядит нек и м незавершенным фрагментом из на следия ; во всяком случае впечатление таково , что жизнь эта уже во внешних своих характеристиках строилась по образцу хорошего афоризма : Ницше-отшельник-скиталец-безродный-инкогнито — что же это , как не живой оригинал и « нату ра » срисованных с себя книжных копий , некий генерал-бас всех нафантазированных им сочине ний , в сущности музыкант , который случайно набрёл на словесность и так никогда и не заметил этой своей напасти , подарившей немецкой и мировой прозе небывалые вибраци и в ыразительности . «Я должен научиться играть на своём стиле , как на клавиатур е , но играть не заученные пьесы , а своб одные фантазии , свободные в максимальной степ ени и тем не менее всегда логичные и основательные» (Письмо к К . фон Герсдорфу от 6 апреля 1867 г .). Лучше и не скажешь об афоризме ; предстояли долгие скитан ия по лабиринту тысячелетий , и экипировка должна была отвечать характеру путешествия . С ама дискретность и многоактность текстов имит ировала причудливую контрапунктистику лабиринта , оказываясь нек и м искривлённым смыслов ым пространством с бесконечно разветвляющимися коридорами и зеркальными комнатами ; афоризм позволял мгновенные переключения и притворства любого рода в зависимости от непредсказу емых подвохов лабиринта ; надо было уметь н е только сохр а нять мужество , но и перевоплощаться по случаю в кого уго дно , стало быть , располагать целым реквизитом масок , «чтобы не быть разорванным на куски каким-нибудь Ми нотавром совести» . Здесь , пожалуй , и следовало бы искать разгадку ницшевской противоречивос ти — самой неприкрытой , самой бесцеремо нной и вызывающей противоречивости , какую тол ько знала история европейской духовности . Все таксономические определения , вся табель о рангах философского и вообще культурного п орядка списана здесь в театральный реквизит ма с ок ; лабиринтный человек — сплошная ходячая провокация и самопровокация , каждый второй шаг которой может быть в ысовыванием языка каждому первому шагу ; он не выдержал бы и мгновения , доведись ем у « зажить » в какой-нибудь одной маске ; оттого он меняет их , выжа в из них предварительно м аксимальную выгоду ; оттого он может в смеж ные доли мгновения слышать небесные голоса и браниться , как чёрт , потешаясь над тем , что только что исторгало слёзы ; оттого ему приходится при случае зашибить « Вольтером » какого-нибудь « Лео парди » и прослыть « вольтерьянцем » , который через страницу оказывае тся способным на такую нестерпимо молитвенную тишину , что от « вольтерьянс тва » не остаётся и следа . Короче , здесь можно встретить самые необыкнов енные скрещивания и комбинации — настоящее «ис кусство трансфигурации» , которое в предисловии к «Весёлой науке» и отождествл яется собственно с философией : скажем , Гёте , заражённый Гёльдерлино м , или Фридрих Альберт Ланге , автор «Истор ии материализма» , неожиданно соседствующий с изумительными росчерками чисто новалисовской фантазии . Совершенно уникальные неожиданности п о этой части ожидают читателя в «Весёлой науке» , этой , может быть , самой моцартовск ой книге в мире , написанной «на языке весеннего ветра» , без всякого сомнения , и на «птичьем языке» , — кни г е , р едчайшим образом сочетающей в себе глубоко народную , местами даже мужицкую соль с истончённой delicatezza едва уловимых намёков и дунове ний , как если бы именно на свирельном фоне пейзажей Клода Лоррена пришлось загулять волынке брейгелевских свадеб . Ф и л ософу , воспитанному в строгих традициях теоре тико-познавательной дисциплины , и в самом дурн ом сне не приснилось бы , что можно упо требить в познание — дурачества и гримас ничанье , стало быть , дурачась и гримасничая , — познавать , и причём познавать ту име нн о микрофизику проблем , которая , как оказалось , и не могла быть познана ин аче . Надо представить себе ни больше ни меньше как моцартовского баловня , птичьего кавалера Папагено (в инсценировках «Весёлой н ауки» он частый затейник ), интервьюируемого по части « мо рального » ... Необычна уже сама увертюра к книге : «Шутка , хитрость и месть» — маст ерский зингшпиль в 63 крохотных актах , настоящий шедевр дидактических капризов и притворствую щих « моралите » , окунающий саму мораль в посвистывающую уленшп игелевскую стихию нем ецкого языка и д емонстрирующий скандальное — на этот раз — рождение пародии из духа музыки . Характерная и более чем психологическая параллель : Моцарт , пишущи й Папагено уже на смертном одре и даж е напевающий его в бреду ; послушаем же теперь , как рождался эт от Папагено : «Непрекращающаяся боль ; многочасовые приступы дур ноты , схожие с морской болезнью ; полупаралич , во время которого у меня отнимается яз ык , и для разнообразия жесточайшие припадки , сопровождаемые рвотой (в последний раз она продолжалась три дня и три но чи , я жаждал смерти )» (Письмо к Отто Эйзеру в январе 1880 г .). Это уже нечто с овсем закулисное и неинсценируемое — так окупаемая весёлость : некий род адской расплаты за « искусственный рай » сверх человечности — расплаты , которая , впрочем , вся кий раз о борачивается неожиданной провока цией к новой книге : «говоря притчей , я посылаю горшок с вареньем , чтобы отделаться от кислой истории... » Лабиринтный человек всегда ищет Ариадну . Философия Ницше , самосведённая к своим п ервоначальным данностям , есть , в сущн ости , концентрированный поиск стиля — языка , отвечавшего бы онтоло гии личных превращений и переодеваний ; там , где самопервейшей и последней данностью вы ступает глубокое анонимное страдание , страдание , обернувшееся лабиринтом , — единственной и едва ли уже н е инстинктивной ставкой на какую-то компенсацию остаётся большой стиль , или ритуал самоуподобления «индейцу , который , как бы жестоко его ни истязали , вознаграждает себя по отношению к своему истязателю зло бой своего языка» . Как vademecum лабиринта , стиль и есть Ариадна — наиболее загадочный и интимный символ ницшевской мифологии («Кто , кроме меня , знает , что такое Ариадна !...» ), наиболее , добавим мы , противо речивый , ненадёжный и абсурдно-увлекательный симво л («Мой старый учитель Ричль утверждал даж е , что св ои филологические исследования я конципирую , как парижский romancier — абсурдно увлекательно» ). Ситуация действительно воспроизво дит классические интриги жанра новеллистики : подумаем о том , что самым невинным и б езвредным персонажем этого лабиринта довелос ь стать ... Минотавр у , который и вообще играет здесь роль мнимого пугала , назначенного отвлечь внимание героя от реальной опасности . Куда увлекает Ариадна своего Тесея (« рогонос ца » , вынужденного делить её с самим Дионисом )? Если она и выводит ег о из одного лабиринта , то не иначе как вводя в другой , более запутанный ла биринт . «Тесей становится абсурдным , — сказал а Ариадна , — Тесей становится добродетельным !» ... «Ариадна , — сказал Дионис . — Ты лабиринт . Тесей заблудился в Тебе , у нег о уже нет никакой нити ; ка к ой ему нынче прок в том , чтобы не бы ть пожранным Минотавром ? То , что пожирает его , хуже Минотавра» . «Ты льстишь мне , — ответила Ариадна , — но , если я люблю , я не хочу сост радать ; мне опостылело моё сострадание : во мне погибель всех героев . Это и есть м оя п оследняя любовь к Тесею : я уни чтожаю его» . Стилистический плюрализм Ницше , с помощью которого он рассчитывал чувствовать себя в лабиринте « рогатых проблем » как дома и огра дить Я от назойл ивых прикосновений , оказывался настоящим маскарад ом стилей , или личин (в собственном с мысле «персон» ), постепенно вытесняющих само Я и грозящих срыво м режиссуры . «Задача : видеть ве щи , как они есть ! Средство : см отреть на них сотней глаз , из многих лиц» ; многоличие , имит ирующее лабиринт в надежде преодолеть его таким образом, на деле лишь удваивало лабиринт , дважды запутывая Я — проблематически и стилистически ; с какого-то момента (разумеется так называемый « третий » Ницше ) стиль начинает приобретать самостоятельность и автоном ность , так что вконец заблудившегося в нём Тесея по жирает уже не Минотавр , а сама Ариадна . «Ах , друг , временами меня охватывает предчувствие , что я живу в в ысшей степени опасной жизнью , ибо я принад лежу к машинам , которые могут разлететься на куски » (Пис ьмо к П . Гасту от 14 августа 1881 г .). Машина — машин а стиля , однажды заведённого и действующего уже вполне машинально ), во всяком случае обнаруживающего опасную тенденцию опережения сознания и как бы уже пренебрежения со знанием . Ситуация , крайне типичная для « позднего » Ницше : глядя на мир из многих лиц , не видеть собственного лица . Когда он , скажем , ругае т христианский « монотонотеизм » и изощряется в кегельбанно-атеис тическом остроумии , зашибая насмерть пустых и стуканов , когда он возвещает « смерть Бога » и « восхождение нигилизма » , т олько топорный и крайне нему зыкальный слух не расслышит здесь полифонии смыслово го бумеранга , как бы некой семантики с двойным дном , где само отрицание неожиданно совращает к но вому и небывалому приятию — одной случай но оброненной реплики вроде : «Что отрицал Христос ? — Всё , что сегод ня называется христианским» — окажется вполне достаточно , чтобы разгадать тональность ситуаци и . Опасность коренится в другом : в том , что можно было бы назвать невменяемостью стиля , когда машина набирает скорость и становится уже неуправляемой . Во «Фрагм ент ах к Дионисовым дифирамбам» это со стояние запечатлено в уникальном образе : «Оди н волк даже выступил свидетелем в мою пользу и сказал : «Ты воешь лучше , чем мы , волки»» . « Вой » должен означать здесь буквально — нелепость : приступы спорадического помрачения , п редвещающие окончательный провал . Когда Ницше бранит исто рическое христианство , когда в спазматическом пароксизме страсти он тщится примерить даже маску Антихриста , смысловая деформация текст ов не выглядит ещё столь необратимой , чтоб ы нельзя было рассчиты в ать на возможность обратной дешифровки ; скажем так : несмотря на разъедающие языковые эрозии , см ысловая ткань написанного обнаруживает всё ещ ё элементы эластичности , нейтрализующие действие написанного герменевтическим противодействием « всего того , что не м ожет быть написано» . Иначе обстоит дело , когда , увлечё нный нападками , он действительно переходит гр ань : тягостны и невменяемы страницы , где б есноватый принц Фогельфрай « вое т » на самое родное и сокр овенное в себе , скажем , на Павла , который оказывается здесь « апостоло м мести » и « наглым раввином » , хотя в Павле за девятнадцать столетий до Ницше предво схищено (и преодолено ) едва ли не всё н ицшеанство в наиболее рискованных пунктах вол ьнодумства и бунта , включая и буквальное в оспроизведение лозунга : « Alles ist er laubt» — «Вс ё позволено» . Чаемое равновесие двух божеств — ночного и послеполуденного — непопра вимо нарушено здесь в пользу ночи ; задача — поверх всех гиперболических модуляций и уже во всех смыслах — исчерпывалась как бы примирением Гёте и Гёльдерлина , иб о от какой ещё открытой раны (за вычетом музыки ) мог этот « несвоевременец » стра дать глубже , чем от непостижимой глухоты Г ёте (любимейшего ) к Гёльдерлину (любимейшему ), и чем могло бы утолиться это чудовищное честолюбие , как не развитием в себе Гёт е (которы й — это будет сказано им со всей определённостью — « не понимал греков » , добави м : гёльдерлиновых греков ) до восторга перед автором «Мнемосины» ; итог оказывался обратным : чаемый синтез обоих божеств транспарировал псевдоэстетическим подвохом « б елокурой бести и » , « бессмертно здорового » — е tutto festo — Чезаре Борджа . В метаморфозах Ариадны — стиль как путеводная нить в лабиринте проблем , стиль как лабиринт , — кульминационным предстаёт третье превращение , или утроение лабиринта . Поглотив Тесея и став сама лаби ринтом , она впервые и спытала вожделеющую тоску по ... лабиринту ; если позволительно воссоздавать биографию Ницше к ак своего рода биомиф (в русле уникальной попытки Эрнста Бертрама , но в ином композиционном ряде ), т о эта символика окажется основополагающей д ля всей его жизни . Ранний Ницше — герой в лабиринте с путеводной нитью стиля — и поздний Ницше — герой , преданный стилем , и уже сплошной лабиринт стиля без героя : поистине , «ещё несколько шагов ... и приходишь к факиру , неделями спящ ему в гробу» . Стиль без героя — мы знаем — машина , готовая разлететься на куски ; «я не понимаю , — так оз начено это в одном из последних писем , — зачем мне было так ускорять трагическую катастрофу мое й жизни , которая началась с Ессе » (Письмо к П . Гаст у от 16 декабря 1888 г .). Это недоумение рас сеивается одной поправкой ; речь идёт не о Я , а о вышед шем из-под контроля и предоставленном самому себе совершенном языке («До меня не знали , что можно сделать из немецкого языка , что можно с делать из языка вообще» ), настолько совершенно м , чт о уже как бы и не нуждающ емся в « авторе » , разве что в « стенографе » ... Вот какой предстает онтология этого языка в одном отрывке из наследия , озаглавленном : «Совершенная книга» (приводится в отрывках ): « Совершенная книга . Иметь в виду : 1. Форма , стиль . — Ид еальный монолог ... Ника кого Я ... Как бы беседа духов ; вызов , бравада , заклинание мёр твых ... Избегать ... всех слов , смогших бы наве сти на мысль о некоем самоинсценировании… 2. Коллекция выразительных слов . Предпочтение отдавать словам воен ным . Эрзац-слова д ля философских терминов : по возможности немецкие и отчеканенные в формулу ... 3. Построи ть всё произведение с расчётом на катастрофу » . В дифирамбе «Плач Ариадны» запечатлена последняя трагиче ская трансфигурация стиля (будем читать : жизни ) Ницше : функция лаб иринта переходит о т Ариадны к самому Дионису (« Ich bin dein Labyrinth» ), странному богу , требующему от своего единстве нного ученика уже не книг , а каких-то о брядовых жестов мысли , уже не коллекции вы разительных слов , а только танца . Этому ат еисту пришлось- таки заречься : «Я поверил бы лишь в такого Бога , который мог бы танцевать» ; но , должно быть , танец , предл оженный богом-танцмейстером , оказывался уже не под силу надорванному во всех — земны х и небесных — смыслах « сверхчеловеку » : «Вы не нау чились ещё у меня , как танцевать нас мешку» , и притом «на высоте 6000 футов над уровнем человека» . Финал — ритуальное принесение себя в жертву танцующему богу — разыгрывался у же в строгом соответствии с поэтикой ката строфы . Утроенный лабиринт раздавался жесточайшим переуто млением и набегами прострации . Нет более странного зрелища , чем последний метаморфоз лабиринтного человека , перестающего вдруг искать Ариадну и жаждущего ... почти яснополянской простоты и бесхитростности . «Форм ула моего счастья , — он повторит это дважды : в «Сумерках идолов» и в «Антихристе» , — Да , Нет , прямая линия , ц ель...» И ещё один выпад — против пред ательского стиля : если бы мы не знали , что это говорит о себе Фридрих Ницше , нам , со всей достоверностью , показалось бы , что это говорит о нём ... Лев Толс т ой : «Я только пустослов : а что в словах ! что во мне !» И уже как б ы в преодоление пустословия — деловой жа ргон визионера : «Клянусь Вам , что через дв а года земля будет содрогаться в конвульс иях» (Письмо к Г . Брандесу от 20 ноября 1888 г .). «Я достаточно сил ё н для то го , чтобы расколоть историю человечества на два куска» (Письмо к А . Стриндбергу от 7 декабря 1888 г .). Последний симптом : внезапная д емаскировка Я , переут омлённого масками и требующего наконец прямой собственной речи , — невыносимое fortissimo самоз ванств , настоящее насилие над Евтерпой : я ученик философа Диониса ; я северный в етер для спелых плодов ; я всегда выше случая ; я так умён ; я пишу такие хороши е книги ; я впервые открыл трагическое ; я первый имморалист ; я изобретатель дифирамба ; я слишком нов ы й , слишком богаты й , слишком страстный ; я обещаю трагический век ; я хожу среди людей , как среди обл омков будущего ; у меня впервые в руках масштаб для истин ; я впервые могу решат ь ; только с меня начинаются снова надежды ; я знаю свой жребий ; моя истина ужасн а ; я первый открыл истину ; я тот , кому приносят клятвы ; я всемирно-историчес кое чудовище ; я анти-осёл ; я рок ; я не человек , я динамит , — и уже почти м ашинально модулируя в тональность «паралича» и «комбинированного психоза» — среда индусов я был Буддой , в Г реции — Дионисом ; Александр и Цезарь — мои инк арнации , также и поэт Шекспира — лорд Бэкон ; я был напоследок ещё и Вольтером и Наполеоном , возможно , и Рихардом Вагнер ом ... Я к тому же висел на кресте ; я Прадо ; я также отец Прадо ; рискну сказ ать , что я такж е Лессепс ... и Ш амбиж ; я каждое имя в истории . Это — настоящее заговаривание лабиринта , исступлённый шедевр чисто эгографического экзорцизма , как бы бессознательно испещряющего стены лабирин та (уже усыпальницы ) магическими речениями «Кн иги Мёртвых» , — посл е дний подвох самосознания , отданного на заклание темпу : « Мой девиз : у меня нет времени для себя — вперёд !» Тут только и забрезжил выход из л абиринта , и выходом этим оказалась ... Голгофа . «Другу Георгу ! После того как ты открыл меня , невелико было искусство найти меня : трудность теперь заключается в том , чтобы потерять меня . Подпись : Распятый (Der Gekreuzigte)» (Письмо к Г . Брандесу от 4 января 1889 г .). Или ещё : « Моему маэстро Пьетро . Спой мне новую песнь : мир просветлён , и небеса ликуют . Подпись : Распятый» (Письмо к П . Гасту от 4 января 1889 г .). Не будем соблазняться : Распятый могло бы означать здесь — распятый разбойник (« Прадо » ): в сущности , пр икинувшийся разбойником музыкант , посягнувший реш ительно на всё абсолютное , кроме собственного абсолютного слуха , и смогший , вопреки себе , расслышать Голос , к которому остались благополучно глухи века традиционной морали и профессорской философии. 4. Посмерт ные судьбы «В неоп исуемой странности и рискованности моих мысле й лежит причина того , что лишь по исте чении д олгого срока — и наверняка не ранее 1901 года — мысли эти начнут доходить вообще до ушей» (Письмо к М . фон Мейзенбуг от 12 мая 1887 г .). Удивительно , что этому одинокому « охотнику д о загадок » , испившему до дна чашу непризнанности и вынужденному , несмотря н а крайнюю бедственность , печатать за свой счёт жалкие тиражи собственных сочи нений , так и не пришлось хоть однажды усомниться в aere perennius каждой написанной им строки . Пророчество оказалось необыкновенно точным : столетие открывалось оглушительным взры в ом ницшемании , словно бы те на пос леднем дыхании выкрикнутые слова : « я не человек , я динамит » — были не эйфорическим саморазобла чением с-ума-сходящего , а самой действительностью , к тому же весьма скромно засвидетельство ванной , — какой ещё динамит , когда го ворить следовало бы о несуществующем ядерном арсенале ! Злая насмешка судьбы : самому аристократичному из мыслителей , индивидуалисту , поддерживающему свою жизнь строжайшей диетой одиночества и презирающему даже театр , в котором «господствует сосед» , довелос ь посмертно побить наиболее внушительные рекорды по части массового эффекта и стать едва ли не самым всеядным властителем дум начинающегося столетия . Стоит ли и говорить о том , каким невыносимым диссонансом въелась эта всеядность в весь строй ницшевского ме нталитета ; извращени е и порча смыслов определялись здесь не столько качеством разночтения , сколько чисто количественным фактором его , — генезис евр опейского (и после уже и мирового ) ницшеан ства выглядит скорее всего прискорбной шумихо й вокруг некоего аукц и она , торгующ его духовными « мощами » покойного философа и при активном участии самой разношёрстной публики : от уни верситетских профессоров до бойких газетчиков , от новаторов стиля и мировоззрения до начитанных сплетников и сплетниц , от длинново лосой богемы к ружков и журфиксов до горьковских босяков . « Стань те м , кто ты есть » — какой чудовищной пародией обернулось это тайное взыскание одинокого скитальца в ближайшей инс ценировке его посмертных судеб , разыгрывающих как раз обратную картину , словно бы именн о ему, гению всяческих провокаций и почётному гражданину Лабиринта , суждено было накликать на себя эту безвкусную и во всех смыслах жалкую провокацию распоясавшегося ницшеанства и многолично стать тем именн о , чем он никогда не был , да и не мог ни при каких обст о ятельств ах быть . В таком горько карикатурном испол нении сбывался подзаголовок , поставленный им к книге о Заратустре : « Книга для всех и ни для кого » , — сбывалась , точнее сказать , одна лишь первая часть его — « для всех » — при крич ащем и разрушительном отсутс твии « ни для кого » , толь ко и способном уравновесить и осмыслить н евыносимую эмпирику буквально понятых « всех » . « Книга для всех » за вычетом « никого » — т рудно , пожалуй , сыскать более ёмкую и точн ую формулу , смогшую бы вместить весь печал ьной памяти феномен н ицшеа нства , или Сочинений Ницше за вычетом самого Ницше , и это значит : слов за вычетом музыки , музыки за вычетом страсти , страсти за вычетом страждущего , короч е , только слов , мёртвых слов , которым он подобрал непереводимый , гольбейновской силы гра вюрный шт рих : « Ein klapperdures Kling-Kling-Kling» — что-то вроде бряцающего костьми скелета . Скелет ок азался на редкость популярным и общедоступным ; можно было бы разложить его в однозн ачном ряде аксиом , одинаково звучащих для уха какого-нибудь изнеженного декаде н та и какого-нибудь бравого унтер-офицера : сильн ые должны повелевать , слабые — подчиняться , и ещё : жизнь есть воля к власти , и ещё : мораль есть мораль слабых , мстящих таким образом жизни полнейшей дискредитацией её естественных прав , или еще : нет ничего ис т инного , всё позволено . Ницше , подменённый « цитатником Ницше » , врывался в новое столетие лязгом и бряцанием таких вот цитатных кос тей , невыносимой барабанной дробью , возвещающей Пришествие Варвара , той самой « белокурой бестии » , от кото рой , как от контрастно й довески к стилю бидермейер , вдруг восторженно обомлели сидящие на викторианской диете культурные обы ватели Европы . Больше того , не без комедий ных попыток самоидентификации с названной « бестией » — ситу ация , метко запечатлённая Рикардой Хух в с ловах : «Мног ие прикидывались белокурыми б естиями , хотя бестиальности в них не хвата ло и на одну морскую свинку» . Механизм канонизации срабатывал с почти автоматической безупречностью , так что совсем ещё недавн ему идолоборцу , обогатившему инвентарь философски х аргумен т ов невероятным вполне « аргументом от молотка » , довелось занять едва ли не само е почётное место в идолатриуме эпохи ; дело шло об усвоении простейшего алгоритма , ил и конвейерной фабрикации образцовых ницшеанцев , стало быть , о голой технике разведения , и , пож алуй , ни в чём не сказалась провокация столь ярким образом , как в этой издевательской диалектике , позволяющей как ому угодно интеллектуальному и богемному прох одимцу с минимумом средств рассчитывать на ассимиляцию максимума ; так приблизительно и становилис ь тем , чем сам он , п овторим это , не был никогда : ницшеанцами , о ргиастами , выскочками страсти , плагиаторами чужого умоисступления , шумными самозванцами невыстрадан ной тишины , высокомерными дублёрами незнаемых болей и восторгов , « сверхчеловек ами » (в сущности, лишь « сверхгомункулами » ), о которых он , словно бы предвидя их , обр онил вещее слово , что они — « дурно пахнут » . «Беги , мой друг , в своё уединение : я вижу тебя искусанным ядовитыми мухами . Б еги туда , где веет суровый , свежий воздух !.. Ты жил слишком близко к маленьким , жалким людям . Беги от их невидимого м щения !.. Не поднимай руки против них . Они — бесчисленны , и не твоё назначение бы ть махалкой для мух ... Они жужжат вокруг тебя со своей похвалой : навязчивость — их похвала . Они хотят близости твоей ко жи и т в оей крови» («Так говори л Заратустра» ). Невозможно без содрогания смот реть на этот постепенный и катастрофический слёт ядовитых мух , называемый ницшеанством ; « жертвоприношение мёдом » , каковым по замыслу философа и д олжно было быть его учение , в самом ск ором времени обернулось каким-то почти п ословичным « за мухами не вид но мёду » — зловещий образ , определивший на десятилетия вперёд судьбы этой философии . Трудно вообразить себе какое-л ибо духовное событие (да к тому же ещё такого ранга ), которое подверглось бы большим глумлениям , осквернениям , насильственн ым искажениям ; можно было бы вкратце пройт ись по некоторым наиболее типичным и зада ющим тон вехам этого шабаша . Первые трупны е симптомы обнаружились ещё прижизненно , когд а сошедший с ума философ доживал свои д н и в лечебнице для душевнобол ьных ; известны по меньшей мере две попытки , два совершенно бредовых проекта его изле чения . Юлиус Лангбен , так называемый « der Rembrandtdeutsche» , автор анонимно изданной книги «Рембра ндт как воспитатель» , ставшей одной из биб ли й немецкого национализма , первым в ознамерился спасти эту «прометеевскую душу» и наставить её на путь истинный ; план в кратце сводился к следующему : внушить больном у , что он принц , отвезти его в Дрезден и создать вокруг него подобие королевско го двора , где с а мому Лангбену была отведена роль камергера и интенданта , на деле — психиатра-инкогнито (удивительно , что только решительным вмешательством Овербека , друга больного философа , удалось пресечь эт у ненормальную затею ). Аналогичный абсурд почт и одновременно во з ник в голове Альфреда Шулера , мюнхенского « космика » и мистагога , близкого к кружку Георге : здесь речь шла о п осещении Ницше и исполнении в его присутс твии корибантского танца , что , по мнению с амого танцовщика , должно было привести к н езамедлительному просв етлению (на этот ра з затея сорвалась за неимением суммы , необ ходимой для приобретения медных доспехов , т . е . реквизита ). Случаи достаточно жалкие и едва ли достойные чего-то большего , чем внимания биографа , не окажись они в лице своих инициаторов зловещим и симпто мами будущей сатанизации ницшеанства в идеоло гии национал-социализма : оба , Лангбен и Шулер , вписали свои имена в списки предтеч и духовных отцов гитлеризма , а Шулер , по ряду сведений , оказал и непосредственное ли чное влияние на слушавшего в 1922 г. его лекции Гитлера . Появление этих фиг ур в самом преддверии культурной канонизации ницшевского наследия глубоко символично ; зде сь , пожалуй , и следовало бы искать камерто н , по которому настраивалась печальной памяти деятельность «Архива Ницше» , этого центр а едва ли не всех последующих фальсификаций ницшевской философии . Борьба за Архив , в сущности , за понимание самой философии , разгорелась уже в 90-х гг . прошлог о столетия , когда встал вопрос о приведени и в порядок огромного количества неопубликова нных рукоп и сей и подготовке полно го собрания сочинений ; руководство Архивом вз яла на себя Элизабет Фёрстер-Ницше , сестра философа . Фрау Фёрстер-Ницше — « любимая сестра » и « единомышленница » , « конфидентка » и чуть ли не единственная « ученица » , автор многотомной «Жизни Ф ридриха Ницше» , удивляющей и по сей день техникой вдохновенной бессовестности в перекройке и перестройке этой кровно близк ой и духовно чуждой ей жизни ; можно то лько удивляться « католической » гибкости , с каковою эта носит ельница фамильной честности своей пр отест антской семьи в кратчайший срок разыграла некое подобие Константинова дара и предста ла миру аутентичной наследницей того , кто , уходя во мрак , успел-таки предупредить мир о своей « взрывоопасности » . «Фрау Фёрстер — патологическая лгунья» — от этой оценк и Бинсванг ера , иенского врача Ницше , как выяснится , б ыл не так уж далёк и сам «брат» . М ошенничества не уступали по уровню и каче ству архетипам бульварной литературы ; нужно б ыло прежде всего обеспечить миф наследственно сти , и , поскольку реальность оказывал а сь до противоположного иной , в ход пускались средства самого примитивного и н изкопробного подлога , скажем переадресат писем , где « любимой » и « дорогой » п редставала уже не мать или какая-нибудь из добрых подруг , а « сестра » — неугодные имена в оригин алах устр анялись ... нечаянными кляксами . Уже гораздо позднее выяснится , что « любимая сестра » была , скорее , « ненавистной » , ограниченное и никак не лабиринтное соз дание , несущее в себе всю непредсказуемость обывательски-женской энергии («она не перестаёт мучить и пре следовать меня» , — в ырвалось однажды у него в связи с оче редной интригой ), раздражало и не могло не раздражать во всех смыслах («Люди вроде моей сестры неизбежно оказываются непримирим ыми противниками моего образа мыслей и мо ей философии» . Или ещё : «Как м о жем мы быть родными — вот вопрос , над которым я часто размышлял» ). Символичной — не только в жизненных , но и в п осмертных судьбах — оказывалась и двойная фамилия : ницшеанство ближайших десятилетий , мож но сказать , всей первой половины нашего ве ка правильне е было бы назвать н е ницшеанством собственно , а неким фёрстер-ницшеанством ; Бернгард Ф ёрстер — «зять» , и ещё раз отнюдь не «любимый» , — подвёл окончательную черту в отношениях брата и сестры . Гимназический учитель в Берлине , сделавший антисемитизм п рофессие й и чуть ли не призванием , он начал свою карьеру с того , что з адевал и даже избивал евреев на улице ; женившись на Элизабет Ницше в 1885 г ., он переехал с нею в Парагвай , где молодожё ны , спасаясь от « еврейского засилья » , вознамерились основать «Новую Герман ию» , некий химерический анал ог пуританских утопий XVII в . Антисемитизм , сыграв ший в своё время немаловажную роль в разрыве отношений между Ницше и Вагнером , был , возможно , последней каплей , переполнившей чашу терпения в отношениях с сестрой , на этот раз « м стительной антисемитской дурой » (die rachsuchtige antisemitische Gans) (П исьмо к М . фон Мейзенбуг в мае 1884 г .). Д-р Фёрстер , запутавшись в многочисленных фин ансовых махинациях , покончил самоубийством — в год болезни Ницше ; оставалась сестра — Фёрстер-Ниц ше , — олицетворявшая самой этой двуфамильностью многочисленные духовные м ахинации , которые надолго определили участь н ицшеанства . Махинации не прошли незамеченными . Уже Фриц Кёгель , талантливый редактор первого п олного издания , доведший публикацию до 12-г о тома включительно , ознаменовал свой протест уходом из Архива ; речь шла , в ч астности , о каталогизации заметок , относящихся к 80-м гг ., — заметок , которым с уходо м Кёгеля суждено было обернуться пресловутой компиляцией «Воли к власти» , этой чистейш ей фаль ш ивки , сыгравшей столь реши тельную роль в псевдоидеологизации ницшевского мировоззрения . Первый тревожный сигнал , оповест ивший мир о том , «в чьих руках оказало сь наследие Ницше» , исходил от Рудольфа Шт ейнера , долгое время работавшего в Архиве и отказавшегос я стать редактором заведомо фальсифицируемых материалов ; если бы к этим предостережени ям , датированным 1900 г . (год смерти Ницше ), отн еслись с должным вниманием , то не пришлось бы дожидаться сенсационного издания Карла Шлехты (1956), рассредоточившего так называемую «Волю к власти» и вбившего осиновый ко л в плакатно усвоенное нацифицированное ницше анство . Задача была проста и в простоте э той рассчитана на безошибочный эффект : сотвор ить из недавнего истребителя кумиров нового и во всех смыслах отвечающего с п росу эпохи кумира . Эпоха , погрязшая в прес ностях обязательного рационализма и в его мещански-бытовых проекциях , требовала лакомств и обжигающих приправ , какого-то непременно гер оического и непременно трагического духовного анекдота , короче , некой « диони си ческой » компенсации своего карикатурно-аполлонического благополучия — стре сса , готового выдержать любые издержки ради чаемой остроты ощущений . Расчёт оказывался дьявольски проницательным : коммерческий Ницше , оме щаненный Ницше , Ницше , поданный на манер т олс товской «Крейцеровой сонаты» , в гостин ой «с мороженым и декольтированными дамами» , действительно и уже в объёме всего т ворчества сошедший с ума Ницше , ибо зачита нный до дыр , хуже — принятый , хуже — по-своему понятый и обоженный ... « базарными мухами » , насто ящий повелитель мух , слетающихся на вс ё сладкое в мирное время и готовых об ернуться весёлыми бестиями в час бойни и смут , — таков был спрос , таков был вкус , и такова отвечающая вкусу и спрос у цель . В каком-то смысле подлог выглядел пустячным делом ; провок а торская н атура стиля , впечатля я позициями фронта , оставляла без присмотра тыл , так что труднейшее для пониман ия оказывалось одновременно легчайшим для про фанации . « Идеальный монолог » (см . выше ) только и мог быть рассчитан на « идеального сл ушателя » ; слушате ли , увы , б ыли более чем реальны — и язвительная реплика Ницше об оглуплении христианской и деи в христианах в полной мере оборачивал ась против него самого , претерпевшего невообр азимый эффект оглупления в ницшеанцах . Не было ничего проще , чем вытравить из т е кстов музыку , страсть и личность и предоставить тексты самим себе как сплошной бумбум , как свирепую оргию взбесив шихся инстинктов , как безвкуснейший философский канкан , разжигающий интеллектуальную похоть обр азованного обывателя и западающий в память рядо м профанированных символов . Если утрудить себя сопоставлением и сравнением двух текстов — сфабрикованной «Воли к власти» и восстановленных в первоначальной п оследовательности тех же отрывков , — то качество и масштабы случившегося поразят воображение . Взору предстанут две несои змеримые картины , относящиеся друг к другу как серия фотомонтажей к естественной жизн и лица , как изготовившийся в стойке боксёр к мученику мысли , едва успевающему (в промежутках между невыносимыми болями ) заносить на бумагу беспорядочн ы й и в то же время необыкновенно ясновидческий шк вал « истории ближайших двух столетий » . Сомнений нет , этот второй устраивал меньше всего ; мысль , рассчита нная на почти смертельное напряжение всех (а не только головного ) органов понимания , рассчитанная , стало быть , на некий обя зательный акт читательского самопреодоления , чтоб ы глаза и уши , привыкшие к философским мурлыканьям академического ширпотреба эпохи , пе рестроились на досократический лад трагического восприятия идей , — эта мысль , ещё раз , устраивала мен ь ше всего ; устраив ал цитатно оболганный , идеологически оболваненный двойник : устрашающий горлохват в проекции культуркритических сенсаций , обернувшийся бестселл ером популярнейший «Заратустра» — третий по счёту идол (наряду с лютеровской Библией и «Фаустом» ) в рюкзаках отправл яющегося на фронт немецкого юношества . Итоги — ещё до второй мировой войны — подводила первая , устами « прот ивников » . Вот несколько свидетель ств , тем более ошеломляющих , что принадлежат они в основном не фельетонистам , а реал ьным политика м . Лорд Кромер , бывший ге неральный консул и организатор Египта (в а нглийской « Spectator» ): «Одна из причин , вынудивш их нас принять участие в этой войне , з аключается в том , что мы должны защитить мир , прогресс и культуру от того , чтоб ы они не пали жертвой ф илософии Ницше» . Роберт Сесиль ; «Миссия Антанты — заменить волю к власти , это дьявольское учение немца , волей к миру » . Л уи Бертран (во французской « Revue des deux mondes» ): война с её разрушением церквей — непосредстве нное творение Ницше . Худшее , однако , б ы ло впереди : осенью 1934 г . Архив посетил новои спеченный фёрстер-ницшеанский « сверх человек » — Адольф Гитлер . Вст реча протекала в довольно забавных тонах ; по свидетельству принимавшего в ней участие Шпеера , «эксцентрично-увлечённая фрау (в возра сте без мало го 90 лет . — К.С. ) явным образом не могла сговориться с Гитлером ; завязался необы кновенно плоский , никак не клеившийся разгово р» , что , однако , не помешало престарелой вд ове бывалого юдофоба рассыпаться в восторженн ых комплиментах перед своим собеседником и даже подарить ему на память трость брата . Механизм идентификации и на этот раз сработал в « общезначимо м » порядке : в ряду героических « провидцев отечества » и « предтеч » — Лютер , Гёте , Бетховен , Гёльдерлин , Вагнер (кто ещё ?) — автор пресловуто мифической «Во ли к власти» занял одно из наиболее видных мест , надолго омрачивш ее его духовную , да и просто « человеческую , слишком человеческую » репутацию . Эффект этой идентификации зависел по меньшей мере от двух условий — нужно было , во-первых , не утруждать себя скол ько-нибудь вдумчивым прочтением текстов , и нужно было , во-вторых , сводить дело к броским и легко запоминающимся обрубкам фраз . В конце концов каждому эпохальному мысли телю приходится выдерживать свой плебисцит — некое испытание прокрустовым ложем обобщени й , где речь идёт не о «забыт ых добродетелях правильного чтения» , до котор ых нет никакого дела торопливому и вечно занятому большинству , а о своеобразной ре дукции всего мировоззрительного объёма к двум -трём росчеркам в общем и целом — что бы «покороче и ясне е » . Этого и спытания — скажем сразу же — Ницше не выдержал ; да и кто бы выдержал его ! Говоря в кредит будущих возможных недора зумений , — он не выдержит его никогда и ни при каких обстоятельствах ; слишком чудовищным оказался резонанс первого недоразум ения . Д е ло вовсе не в том , что автор «Заратустры» попал в ряд « предтеч » национал-социал изма ; он , как мы видели , разделял эту у часть с достаточно внушительными именами миро вого калибра , — дело в том , что эта псевдоидеологическая интерпретация , которой идеоло ги наци зма , в стремлении обеспечить им манентную и почвенную подоплёку движения , при давали особое значение , оказалась более живуч ей , чем любая другая , и надолго пережила породившую её причину . Симфонии Бетховена , н е в меньшей степени « работаю щие » на режим , чем про поведи Заратустры , даже и не нуждались в послевоенном карантине денацификации , настолько абсурдной могла бы показаться мысль об их запятнанности . Карантин ницшевской философии — плачевнейший факт европейской культуры — частично длится и по сей день , во вс я ком случае , у нас , где до сих пор ещё не сделано ни одной сколько-нибудь серьёзной попытки пересмотреть э тот вопиющий стереотип , в то время как на Западе , после ставших классическими изда ний Шлехты и Колли — Монтинари , а так же потока публикаций , посвящённ ы х « казусу Ницше » , просто неприличной выглядит уже столь однозна чная и одиозная оценка этой мысли . Подведём некоторые итоги . Если избавиться от расхожего предрассудка , гораздого навешив ать ярлыки на основании отдельных вырванных из контекста (к тому же тен денцио зно подобранных ) отрывков , — кто , спросим снова , из мыслителей всех времен выдержал бы эту процедуру , не очутившись в стане « врагов человечества » ? — если , стало быть , брать вопро с должным образом , т . е . в конкретно по нятом целом , а не в химерически о т влечённом « общем и целом » , то нацистский ангажемент Фридриха Ницше обернётся не просто очередной фаль шивкой в духе пресловутых традиций Архива , но фальшивкой , абсурдной в обоих — бук вальном и аллегорическом (допустив , что до символа ситуация н е дотягивает ся ) — смыслах . Уже не говоря о холодном и недоверчивом отношении со стороны власть имущих « философов » — Альфред Роз енберг в «Мифе XX столетия» специально подчёрки вает неарийский характер дионисизма и тем самым всего ницшевского мировоззрения , — д остаточно обратить внимание на ряд самы х существенных диссонансов , чтобы понять , каки м бесстыдным образом могло здесь белое вы даваться за чёрное . Кто станет спорить с тем , что нацистская идеология в целом (да и , пожалуй , в общем ) сводится к тр ём основополагающим пр и нципам : пангерманизму , антисемитизму и славянофобии ! Но если так , то не стоит ли в целях окончательного устранения кривотолков проэкзаме новать Ницше именно по этим трём пунктам — с обязательной оговоркой , что речь идёт на этот раз не о предумышленных цитат ных вырезках , а о едином конте ксте всей его философии ! Итак , 1. Пангерманизм . — Здесь , за вычетом кратковременного , юношески-вагнерианского «германства» , картина до того ясна , что даже самому пристрастному и фанатичному космополиту пришлось бы пр изнать чу довищные издержки и , возможно , призвать автора к порядку . Вот несколько выбранных наугад свидетельств (воздерживаемся о т сносок , полагая , что читатель без труда удесятерит их количество при чтении сами х текстов ): «Немцы — их называли некогда народом мысли т елей : мыслят ли они ещё ныне вообще ?» — « Deutschland, Deutschland uber alles, я боюсь , что это было концом нем ецкой философии...» — «Этот народ самовольно одурял себя почти в течение тысячи лет » . — «Надутая неуклюжесть умственных приёмов , грубая рука при с хватывании — это нечто до такой степени немецкое , что за границей это смешивают вообще с немецкой натурой» . — «Определение германцев : послушание и длинные ноги...» — «Происхожде ние немецкого духа — из расстроенного ки шечника.,.» — «Куда бы ни простиралась Германия , она портит культуру» . — «По- немецки думать , по-немецки чувствовать — я могу всё , но это свыше моих сил...» — «Не могу ли я предложить слово «неме цкий» как международную монету для обозначени я этой психологической испорченности ?» И уже как бы в п р ямом предвиден ии будущих « господ Земли » — « народа , состоя щего из 80 миллионов аристократов » (по меткой формуле Даниэля Алеви ), — предупредительная оговорка Заратустры : «Гости мои , вы , высшие люди , я хочу говорить с вами по-немецки и ясно . Не вас ожидал я з десь , на этих горах» . Характерный симптом : даже Альфред Боймлер , философ ex officio, основательно пот рудившийся над впихиванием Ницше в кругозор горланящих на парадах ландскнехтов , не уд ерживается от негодования в адрес « предтечи » . Вот его пр иговор : «Это — сознательное предательство , когда Ницше п ишет Тэну в Париж : «Я страдаю от того , что мне приходится писать по-немецки , хот я я , пожалуй , пишу лучше , чем когда-либо вообще писал какой-нибудь немец . В конце концов французы уловят на слух в книге (речь идет о «Сумерках идолов» ) глубокую симпатию , кот орую они заслуживают ; я же всеми своими инстинктами объявляю Германии войну» . Нужно смотреть вещам в лицо : Ницше нарочно об ращает внимание француза на раздел , направлен ный против немцев . Это нечто принципиально иное , чем просто пересылка книги , в которой фигурирует названный раздел , — это поступок . Измена родине как поступок оглашается и в пре дпоследней , всё ещё сохраняющей ясность откры тке , посланной Овербеку : «Я и сам занят как раз составлением Promemoria для европ ейски х дворов с целью создания антинемецкой ли ги . Я хочу зажать «Рейх» в ежовых рука вицах и спровоцировать его к отчаянной во йне»» . Остаётся лишь догадываться , каковой мог ла бы быть участь « изменника » , доведись ему дожить до реалий следующего , им-де наклик анного «Рей ха» ! 2. Антисемитизм . — Ещё несколько отрывков на выбор и без комментариев : «Евреи , без сомнения , самая сильная , самая цепкая , самая чистая раса теперь в Европе» . «Мыслитель , на совести которого лежит будущее Европы , при всех планах , которые он составляет себе от носительно этого будущего , будет считаться с евреями — и с русскими , — как с наиболее надёжными и вероятными факторами в великой игре и борьбе сил» . — «Б ыло бы , может быть , полезно и справедливо удалить из страны антисемитических крикун о в» . — «Встретить еврея — бл агодеяние , допустив , что живёшь среди немцев» . — «Поистине , общество , от которого волос ы встают дыбом !.. Ни в каком ублюдке зд есь нет недостатка , даже в антисемите . — Бедный Вагнер ! Куда он попал ! — Если бы он ещё попал к свинья м ! А то к немцам !..» Мотив настольк о глубокий , что даже в последних , невменяе мых туринских письмах речь идёт о «ликвид ации Вильгельма , Бисмарка и антисемитов» . И наконец , 3. Славянофобия . — Начнём с того , что этот мыслитель , на которого некоторые увлечённы е публицисты возлагали чуть ли не решительную вину за идеологию национал-социализ ма , никогда не уставал подчёркивать — и притом именно в пику соотечественникам — преимущества своего польского происхождения . Теперь постараемся представить себе чувства , кото рые долже н был испытать какой-нибудь приверженец назва нной идеологии при чтении хотя бы следующ его признания : «Одарённость славян казалась м не более высокой , чем одарённость немцев , я даже думал , что немцы вошли в ряд одарённых наций лишь благодаря сильно й примеси славянской крови» . Не умолчим и о самом существенном : когда миссией А нтанты провозглашается спасение мира от филос офии этого « дьявольского немца » , мы вправе были бы пожат ь плечами и судить о легковесно-газетном п реувеличении в том лишь случае , есл и фраза действительно исходила бы от полем ически зарвавшегося газетчика , а не от реа льного и к тому же влиятельного политика . Что-то особенное и совершенно небывалое удалось предвидеть в наступающем XX веке этому сейсмографически чуткому провидцу , вскрича в шему , как никто , о « восходящем нигилизме » , об « эпохе чудовищных войн , крушений , взрывов » , об « условиях , которые и не снились утопист ам » : «Начинается эпоха варварства ; науки будут поставлены ей на службу» или «Наступает время борьбы за господство над земным шаром — она будет в естись во имя основных философ ских учений » — что-то такое , после чего « миссия Антанты » , пожалуй , покажется нам не такой уж и преувеличенной . «Понятие политик и , — так скажет он в «Ессе Homo» , — совершенно растворится в духовной войне ; вс е формы власти старого общества взл етят на воздух ; будут войны , каких ещё никогда не было на земле» . И , наконец , решающее место — своего рода духовное credo и политическая программа , в сущности , выпад философа , на которо го и ополчится будущая Антанта : «Мел оч ность духа , идущая из Англии , представляет нынче для мира великую опасность . Чувства русских нигилистов кажутся мне в большей степени склонными к величию , чем чувства а нглийских утилитаристов ... Мы нуждаемся в безус ловном сближении с Россией и в новой о б щей программе , которая не допуст ит в России господства английских трафаретов . Никакого американского будущего ! Сращение не мецкой и славянской расы» . И вот — после столь глухого пере рыва — снова : Фридрих Ницше на русском языке . Трудно пере дать в слове , что именно могли бы мы испытать при этом , допустив , что мы не стали бы демонстрировать в этом слу чае академическую выдержку и делать бесстраст ную мину при столь неожиданной игре . Должн о быть , нечто вроде шока ; должно быть , некоторую неловкость (с непривычки ), внезап ную смятённость и моментальную мобилизацию вс его бессознательного горизонта ... Ницше , оболганный , табуированный , поражённый в культурных права х , Ницше , обречённый на пиратское существовани е между спецхраном и чёрным рынком , пущенн ый на культурный с а мотёк и вс ё ещё — сенсационный , подпольный , мушиный ; будем надеяться , этому Ницше приходит конец . Мошеннический образ , долгое время служивший прообразом « сильных » ничтожеств — от героев Арцыбашева и Пшибышевского до маньяков государственной власти , — безво звратно сдаётся в архив авантюр века ; этой философией , можно сказать со всей уверенностью , не вдохнови тся больше ни один унтер-офицер . Остаётся иной образ , но — внимание ! — отнюдь н е безопасный , отнюдь не разминированный , отнюд ь не легко перевариваемый : д а , вс ё ещё опасный , взрывоопасный , всё ещё « динамит » , но — иной . « Философ неприятных истин » — так однажды вздумалось ему назвать себя , ещё до того , как и стины эти были названы им же « ужасными » . Какая странная ирония ! Десятилетиями мы держали эти ужас ные пис аные истины под замком , отдавая сь по-неписаному ужасам , в сравнении с кот орыми они показались бы разве что невинны ми приближениями ; десятилетиями кому-то думалось , что читать « вот это вот » опасно , словно речь шла о воспитанных мальчиках , которых надо было уберечь от этой смертельно ужаленной и оттого « неприятно » жалящей совести ... Опасно ? Но не о паснее же самой действительности , которую так разрушительно чувствовал и небывалые вирусы которой впервые привил себе , продемонстриров ав на себе их действие , этот ч елов ек ! Вирусы остаются в силе , и , покуда е щё они будут оставаться в силе , жертве Фридриха Ницше придётся быть не столько философским наследием , сколько злобой дня . В о всяком случае , шифром к ней окажется отнюдь не традиционно понятая философия . О шифре о н обмолвился сам , нечаян но выдав собственную тайну , — ещё в п ервой юношеской своей книге о трагедии : в том самом — захватывающе исповедальном — отрывке , где речь идёт о « демоне » Сократа , убийцы тр агедии , — демоне , велевшем Сократу слушаться музыки . Трагедия умерла , но трагедия возродится , и символом этого возрождения бы л бы отдавшийся музыке Сократ — ненавистный диалектик , котор ый обменял бы всю оружницу своих аргумент ов на внезапное чудо — за петь ... И ещё одно юношеское п ризнание о какой-то книге — в сущнос ти , о всех своих будущих книгах : «П о сути дела , это музыка , случайно записанн ая не нотами , а словами» (Письмо к Софи и Ричль от 2 июля 1868 г .). Прибавить к этому нечего . Но какой случайностью можно было бы объяснить странный факт , что меньше всего в этой м узыке была услы шана сама музыка и больше всего — на сильственно отторгнутые от неё и уже не отвечающие за самих себя слова !
© Рефератбанк, 2002 - 2018