Вход

Осип Мандельштам

Реферат по истории
Дата добавления: 23 января 2002
Язык реферата: Русский
Word, rtf, 252 кб
Реферат можно скачать бесплатно
Скачать
Данная работа не подходит - план Б:
Создаете заказ
Выбираете исполнителя
Готовый результат
Исполнители предлагают свои условия
Автор работает
Заказать
Не подходит данная работа?
Вы можете заказать написание любой учебной работы на любую тему.
Заказать новую работу
План : 1.Начало ж изненного и творческого пути. 2.Тема свободы в творчестве. 3.Влияние Октября н а поэта и его творчество. 4.Антисталинские стихи. 5. Поэт в Грузии. 6. Смерть поэта. О . Мандельштам. (жизнь и творчество ) «…И у звезды учись тому , что знает свет». Мандельштам. Осип Мандельштам прожил 47 лет . Из них тридцать были безраздельно отданы поэз ии . В семнадцать лет он писал стихи , не уступающие по мудрости , духовной зрелости и свечению таланта стихам , напис анным через три десятилетия . И он по п раву занял свое особое место в блистатель ной плеяде великих русских поэтов послеблоков ской эпохи , украш е нной – одно за другим - именами Маяковского , Ахматовой , Х лебникова , пастернака , Цветаевой , Есенина . Отягощен ный наследственной мудростью и скорбью , воспр инятыми и от библейских праотцев и от великой прародительницы своей - русской поэзии , он в первых ж е стихах заяв ил не только о «глубокой печали» и «с мертельной усталости» , но и о «целомудренных чарах» «высокого лада» и «глубокого мира » , к которым тянулся всю жизнь и котор ые сразу же прозрел в духовных недрах и прекрасном облике родины и человечества . И б о он обладал редчайшим дар ом видеть , постигать и принимать мир таким , каков он есть , в его реальности , так , как об этом лучше всех было сказано Блоком – «Сотри случайные черты , и т ы увидишь – мир прекрасен» . А случайных черт было много на всем тридцатиле т нем пути , выпавшем на долю по эта . Было много горя и маеты – от десятых до тридцатых годов века . В 1910 год у поэт писал о «роковом и неутомимом маятнике» , который «качается» над ним и «х очет быть его судьбой» . Он стал его су дьбой . Петербург – Крым – Грузия – Ленинград – Армения – Москва – Кама – Воронеж – Дальний Восток - это не маршруты путешественника , это – пунктир , обозначенный маятником судьбы . Но м еньше всего желал поэт , чтобы часы истории остановились . Он всегда открыто и гордо шел навстречу судьбе. Уже в 1937 году мандельштам в «Стихах о неизвестном солдате» определил свое положение в истории : Я рожден в ночь со второго на третье Января в девяносто одном Ненадежном году – и столетья Окружают меня огнем,-… В 1920 году , уже после революции , уже испытав на себе первую недобрую раскачк у маятника времени , уже миновав крымскую и первую по счету грузинскую веху своего пути , он возвращается в холодный и голо дный Петербург , в «город , знакомый до слез , до прожтлок , до детских припухлых желез» , в город , откуда он шаг за шагом , через бездомность и нищету начал св ой путь к гибели , неизбежной для него , написавшего : «Все произведения литературы я д елю на разрешенные и написанные без разре шения . Первые – это мразь , вторые – в орованный воздух». Ему пришлось выбирать м ежду душой и жизнью . Спасал душу – потерял жизн ь . Он предвидел это , когда в 1930 году в стихотворении «Куда как страшно нам с тобой» написал : Мог бы жизнь просвистеть скворцом, Заесть ореховым пирогом, Да , видно , нельзя никак. Собственную жизнь прожить инач е М андельштам не мог . И виной тому – поэ зия : это она определила его судьбу , содерж ание и смысл всего , что он делал , чем он жил . Среди поэтов Мандельштам был едва ли не единственным , кто так рано мог рассмотреть опасность , угрожавшую человеку , которого бе з остатка подчинило с ебе время. Отделять свою судьбу от судьбы народа , страны , наконец , от судеб своих современн иков мандельштам не хотел . Он твердил об этом настойчиво , громко : Попробуйте меня от века оторвать ! Ручаюсь вам , себе свернете шею ! Он хотел , но не мог вписаться в этот мир , о котором сказал : «Я в мир вхожу , и люди хороши». Судьба Мандельштама была тяжел ой и несправедливой . Личная жизнь – корот кой и горькой , но какова бы она ни была , не оказался поэт насильственно отброш енным в «многодонную жизнь в не закона » , он и впрямь мог быть «только в ответе , но не в убытке» . И даже в т яжелейшие для себя и для страны годы он не мог не очутиться естественно и закономерно на самом высоком гребне доступног о ему исторического прозрения и самопостижени я . Заживо пог р ебенный , он все ж е прошептал , выбормотал , выговорил , прокричал , - когда как получалось и удавалось – всю правду о правде народа и человечества : Да , я лежу в земле , губами шевеля, Но то , что я скажу , заучит каждый школьник : На Красной площади круглей всего земля, И скат ее твердеет добровольный. На Красной площади земля всего кругле й, И скат ее – нечаянно раздольный, Откидываясь вниз до рисовых полей, Покуда на земле последний жив невольн ик. И с высоты этой правды он имел , разумеется , право бросить в лицо св оим врагам мужественные и суровые , скорбные и гневные , но исполненные веры и достоинства слова : Лишив меня морей , разбега и разлета, И дав стопе упор насильственной земли, Чего добились вы ? Блестящего расчета : Губ шевелящихся отнять вы не могли. О чем он г оворил , «губами шеве ля» ? Говорил поэт о тиране и диктаторе Сталине , который своей жадностью и стремлен ием к власти превратил народ в лагерную пыль . Этот страшный человек заставил людей бояться всех и всего , сделал их серым и и безрадостными , злыми и жесток и ми. Мандельштам , мечтавший в 1914 году – «По сох мой , моя свобода – сердцевина бытия , скоро ль истиной народа станет истина моя ?» , в середине тридцатых годов призн авал : «Я сердцевины часть до бесконечности расширенного часа…часа грозных площадей с счастлив ыми глазами» и «этой площади , с ее знамен лесами» (Красной площади ). Этот час звучал для него «часов кремлевских боем» , оказываясь , в свою очередь , «языком пространства , сжатого до точки» . И он тв ердо повторял – «Я в сердце века» , - д аже тогда , когда «вре м я отдалило цель» , но не смогло ее убить или отменить ни в жизни народа , ни в сердц е поэта . И большой советский поэт Мандельш там , не споря вовсе с собой – акмеист ом 1914 года , а продолжая и углубляя свой духовный поиск , заявил уже о том , что и стина народа стала его истиной , чт о поэзия и народ встретились на пути к истине , ибо она едина и неделима , вов еки являясь достоянием всех достойных носить гордое , но ответственное звание человека. И Шуберт на воде , и Моцарт в п тичьем гаме, И Гете , свищущий на вьющейся тро пе, И Гамлет , мыслящий пугливыми шагами, Считали пульс толпы и верили толпе… И тут мандельштам подходит к краеугол ьной мысли своего художнического символа веры , выразив ее в великолепном поэтическом па радоксе : Быть может , прежде губ уже родился шепот ? И в бездревесности кружилися листы ? И те , кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты ? На языке эстетической науки этот обра з расшифровывается , как признание первородства и примата жизни в ее взаимосвязи с искусством . Но как далека эта мысль от равноду шного отображательства и описательс тва ! Она требует от поэта «шестого чувства » , слуха и зрения , способных понять жизнь и ее первоистоки. Мандельштам хотел разведать богатства мир а , «понять пространства внутренний избыток» . Ц ель этого поиска , этого артезиан ского бурения ясна и едина : …Народу нужен свет и воздух голубой, И нужен хлеб и снег Эльбруса. …Народу нужен стих таинственно родной… Голубое небо и чистый воздух не д аются запросто и задаром . Чтоб небо было небом – нужен очистительный гром , нужно творчест во . Нужны История и Искусство . И Гамлет и Моцарт : Я скажу это начерто , шепотом, Потому что еще не пора , - Достигается потом и опытом Безотчестого неба игра. «Шепот» и «лепет» , часто упоминаемые в стихах Мандельштама , а еще чаще слышные в них и , как прави ло , «батюшковски м» вздохом облегчения звучащие вслед за с ложными , многослойными циклопическими словообразовани ями , вслед за девятым бушующим валом стиха , когда «бежит волна – волной , волне х ребет ломая , кидаясь на луну в невольничье й тоске , и янычарская п у чина м олодая – неусыпанная столица волновая – крывеет , мечется и роет ров в песке» , - даже этот шепот и лепет , это вдохновен ие , и , казалось бы , вполне самопроизвольное и непреднамеренное поэтическое бормотание и почти шаманское стиходейство у мандельштама и впрямь достигаются невидимыми н ам «потом и опытом» . Говоря его же сло вами , «он опыт из лепета лепит и лепет из опыта пьет» . Безотчетная игра звездног о неба и жизнью и поэзией отражаются лишь как итог и венец терпеливого труда и расчетливого созиданья : Со храни мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, За смолу кругового терпенья, За совиный деготь труда… Поэт , заявивший некогда , и не без о снований , - «язык булыжника мне голубя понятней » , но знающий цену «световой паутине» и убежденный , что не хлебом е диным жи в человек , но и «голубым воздухом» и « снегом Эльбруса» , и «таинственно родным стихо м» , ведал и эту тайну светоносности и лучезарности стиха : Он только тем и луч, Он только тем и свет, Что шепотом могуч И лепетом согрет. Органичность на редкость глу бокой разработки в поздней лирике и лирической этике мандельштама социально-политической и гра жданской проблематики неслучайна . Сам характер мандельштамовской переклички с русским классиц измом и просветительским вольнодумием определил во многом будущее ид е йно-философс кое углубление в обогащении его поэзии . Зн ачительнейшей вехой на пути поэта , как и на пути всей русской литературы , оказался Октябрь . Наивно и упорно звучало бы п редположние , что поэт сразу и полностью по стиг весь исторический смысл потрясших м ир революционных событий . Но его поэз ия оказалась куда ближе к блоковской , чем поэзия большинства его друзей по поэтиче скому цеху . Здесь точнее всего была бы параллель с Андреем Белым , с тем лишь коррективом , что Мандельштам со свойственной ему поэтическ о й корректностью выра жал мысли , которые у Белого облекались в более отвлеченные символические одеяния . По очень верному определению Николая Чуковского , автора первых после Ильи Оренбурга и чрезвычайно интересных воспоминаний о Мандельш таме и одного из перв ы х публи каторов неизданной лирики поэта , «он приветст вовал Октябрьскую революцию» , которая «казалась ему Страшной , грозной , но великой , достойной прославления . И он прославлял ее» . В 1918 году Мандельштам выступает со стихами , котор ые справедливо можно п о ставить в ряд с «Двенадцатью» Блока и его стат ьями о революции , а также с поэтическим обращением Андрея Белого «Современником» . Броса ется в глаза и прямая , явно преднамеренная перекличка мандельштамовского стихотворения с этим пророческим стиховещанием Бе л ого о Земле , которая мертвым комом катила сь во мглу небытия , пока в громе земле трясений не склонил к ней свой исполински й лик глаголющий Гений народа – Справедл ивый Судия , познавший восстанье света и за громовой полостью , застлавшей солнце , приблиз ивший е го подлинный восход . Стихотво рение «Сумерки свободы» полно частичной интер венции , чуждой мандельштаму символической образно сти : В кипящие ночные воды Опущен грузный лес тенет. Восходишь ты в глухие годы , - О , солнце , судия , народ. Прославим роковое бремя, Которое в слезах народный вождь берет, Прославим власти сумрачное бремя, Ее невыносимый гнет… Земля плывет . Мужайтесь , мужи. Как плугом , океан деля Мы будем помнить и в летейской ст уже, Что десяти небес нам стоила земля. Так вошел впервые – в 1918 году – в стихи Мандельштама образ народного вождяи рулевого революции – Ленина . Эта т емя пройдет красной нитью через все творч ество мандельштама – вплоть до последней его гражданской поэтической клятвы зимы 1937 г ода . Восприятие же и осмысление самой рево люции м а ндельштамом пройдет все с тадии процесса , характерного для прогрессивной русской интеллигенции , принявшей революцию , ост авшейся на родине,чтобы разделить с нею и радость и горе , чтобы чувствительным инст рументом своего искусства помочь взбаламученному и р азъяренному веку обрести вн овь гармонию и лад , чтобы «флейтой-позвоночник ом» укрепить окровавленный становой хребет вр емени : Век мой , зверь мой , кто сумеет Заглянуть в твои зрачки, И своею кровью склеит Двух столетий позвонки ?… ………………………………… Чтобы вырвать век из плена, Чтобы новый мир начать, Узловатых дней колена Нужно флейтою связать. А у горя , беды , страданий , крови , неизбежных «на пороге новых дней» , которых должен бояться лишь «захребетник» , то есть дармоед , живущий чужим трудом , была и другая , откры вающая поэту ипостась : Тает в бочке , словно соль , звезда, И вода студеная чернее, Чище смерть , соленая беда, И земля правдивей и скромнее. Это все те же «чернота» и «сладим ость» воспетой поэтом в тридцатых годах к олодезной воды , которой только и дано отр азить в себе звездное свечение… Но связь «вечных» , «блуждающих снов» п оэзии с новым веком , с новым миром нал аживалась непросто . Поэзия , заглянувшая бесстрашно в глаза веку и готовая при всей необратимости , а главное , непоколебимости своих основных порывов и решений , не могла не испытать вместе с тем и мучительн ого внутреннего разлада , болезненной рефлексии . В поэзии мандельштама в 1929 году начинают мелькать образы «розовой крови» и «сухой травы» , олицетворяющие образы времени и поэ зии , о восстановлении на р ушенной в заимосвязи которых мечтает поэт : Чтобы розовой крови связь, Этих сухоньких трав звон, Уворованная нашлась Через век , сеновал , сон. Но в беспощадной искренности своей по эт не скрывает , что порою его посещают мысли о возможности решения дилеммы : Не своей чешуей шуршим , Против шерсти мира поем, Миру строим , словно спешим Обрасти косматым руном. …Чтобы розовой крови связь И травы сухорукий звон Распростилась : одна скрепясь, А другая – в заумный сон. Это близкое есенинскому - «отдам всю д ушу октябрю и маю , но только лиры милой не отдам» – настроение . Но оно в этом случае эфемерно и иллюзорно . Поэ ты остались в горящих рядах . Родной звукор яд их ждал там . Связь розовой крови и звона сухоруких трав нашлась . И через век , а не через сон , хотя бы заумный . Б ы ла боль , была болезнь , но болезнь высокая , общая с болезнью века . И поэзия продолжала свою работу , настройку лиры , поиски слова , даже если оно могло звучать против шерсти мира : Какая боль искать потерянное слово, Больные веки поднимать И с известью крови д ля племен и чужого Ночные травы собирать. …Мне хочется бежать от моего порога. Куда ? На улице темно, И , словно сыплют соль мощеною дорогой, Белеет совесть предо мной. Чистая совесть не позволила поэзии ра спроститься с порогом нового дня : Москва – опять Мос ква . Я гово рю ей : «Здравствуй !» Не обессудь…» В стихах этих , озаглавленных « 1 января 1924 года» , мрачными тенями маячат видения н эповской поры с ее контрастами и гримасам и , но и них звучит тот летний мотив , знакомый по стихам мандельштама середины т ридца тых годов («не хныкать ! Для того ли разночинцы рассохлые топтали сапоги , ч тоб я теперь их предал ?» ). Поэт и н а этот раз подтягивает бутылочную гирьку крупно скачущих часов шероховатого времени , к ак бы предвосхищая свою клятву верности и деалам предшественн и ков : Ужели я предам похорному злословью Присягу , данную четвертому сословью И клятвы крупные до слез ? Москва становится для поэта средоточием и символом новизны времени , источником но вой музыки , пришедшей на смену , вернее , про должавшей звучания , к которым прислушивался Блок в октябре семнадцатого года в р еволюционном Петрограде . И вот летом 1931 года , уже после второго своего пребывания в Грузии , после гощения в армении , вернувшись в Москву , мандельштам пишет стихи в сов ершенно иной , можно даже сказать , сч а стливой и радостной , несмотря на извеч ный «привкус несчасться и дыма» , тональности : Река москва в четырехтрубном дыме – И перед нами весь раскрытый город : Купальщики – заводы и сады Замоскворецкие . Не так ли, Откинув палисандровую крышку Огромного концерт ного рояля, Мы проникаем в звучное нутро ? Сравнительно большое количество стихов ма ндельштама приходится на 1931-1934 годы . Они , как правило , радостны или проникнуты все той ж е «светлой печалью 2. В 1933 году было написано стихотворение « мы живем , под собо ю не чуя страны» , которое послужило основанием для ареста , ссылки . Обстановка в стране 1933 года обрисована поэтом с предельной точностью : Наши речи за десять шагов не слыш ны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлевского горца. Нарисованный в стихотворении образ Сталина свидетельствовал не об уважении к «кремлевскому горцу» , а о ненависти к н ему . Портрет сатирически шаржирован : Его толстые пальцы , как черви , жирны, А слова , как пудовые гири , верны, Тараканьи смеются глазища, И сияют его голенищ а. Образ «вождя» занял все пространство стихотворения , подавив , вытеснив собой все жив ое . Те , кто пребывает рядом с ним («сбр од тонкошеих вождей» ), обречены на роль «п олулюдей» , предающихся унизительным занятиям : «Кто свистит , кто мяучит , кто хнычет» . В м ире , где Сталин «как подковы кует за указом указ – кому в пах , кому в лоб , кому в бровь , кому в глаз» , жить человеку невозможно , физически еще сущ ествуя , он обречен на разобщенность со стр аной , с людьми : «Мы живем , под собою не чуя страны…» Вскоре мандельш там был репрессирован . До последнего часа он оставался поэто м . И оставался в «сердце века» , хотя со бственный путь становился все труднее. …Особенно угнетали долгие зимы , хотя в них были просветы – посещения анны андреевны ахматовой , оставившей нам образ о дной из таких воронежских зим : И город весь стоит оледенелый. Как под стеклом деревья , стены , снег. По хрусталям я прохожу несмело, Узорных санок так неверен бег… …И тополя , как сдвинутые чаши, Над нами сразу зазвенят сильней, Как будто пьют за ликованье н аше На брачном пире тысячи гостей. А в комнате опального поэта Дежурят страх и муза в свой черед . И ночь идет, Которая не ведает рассвета. Точность не только пейзажа , но и п олифонии настроений , обуревающих поэта , здесь удивительна . Ничто не случайно – ни упоминание памятника петру , ни образ ворона , ни «Куликовской битвой веющие склоны мог учей , победительной земли» , ни нервный бег узорных санок по оледенелому городу , ни л икованье потоков , которых муза посещала все-та ки чаще , чем хотелось бы ее дежурному с менщику. Автор предисловия к публикации воронежско го журнала «Подъем» А . Немировский вспоминает эту картину очень значительными деталями : «в памяти людей , знавших Осипа Эмильевича в те годы , он сохранился прямым , с выправкой офицера (воронежские мальчиш ки при виде мандельштама говорили : «Генерал ид ет» ), с гордо закинутой головой , с быстрыми движениями , с нервным профилем . Он не был угрюмым человеком . Ему были свойственны озорство и шутка… мандельштам любил Вороне ж . Острым взглядом художника он подглядел его черты и запечатлел в свои х стихах , стоя на горе , что над улицей Степана Разина , он любовался крутоярами , занесенными снегом и запряженными , как в с брую , огнями домиков . И на другой день он уже читал стихи о воронежских пейзажах , которые сравнивал с ка р тинами фламандцев . Ему нравились заречные дали , отк рывавшиеся с площадки , на которой стоял ег о домик . Вбирая полной грудью воздух , он писал : «Равнины дышащее чудо».Любил он и воронежских поэтов – Кольцова и Никитина , восторгался пейзажами в никитинских ст и хах»… Здесь интересно освещена о дна из сторон жизни поэта в Воронеже . Как бы ни любил он Воронеж , как бы дороги ни были ему его редкие посещени я ахматовой , как бы ни поддерживала его самоотверженная любовь от самого воздуха п оэзии не могли не угнетать Ман д ельштама . Одиночество было порой невыноси мо , но у поэта было противоядие от отч аяния – его «тайная свобода» , его гордост ь и бесстрашие , «безгрешность сладкозвучного труда» . Источники внутренней свободы и «насла жденье» были , однако . Не только в нем с амом , н е только в голосе собстве нного сердца : …Гуди , помощник и моих трудов, Садко заводов и садов. …………………………………….. Гуди протяжно в глубь веков, Гудок советских городов. Та же тема варьируется в «Стансах» , выраженная еще сильнее , в форме исповеди и лирического м онолога , в котором « слух» поэта настроен на волну , доносящую д о него отзвуки и радостных и роковых событий , вторгшихся в век , в мир , - и соз идательный подвиг советского народа , и трагед ию трудовой германии , стонущей под плетью гитлеровских палачей : Я дол жен жить , дыша и большеве я, Работать речь , не слушаясь , сам-друг, Я слышу в арктике машин советских стук, Я помню все – немецких братьев ш еи И что лиловым гребнем Лореллеи Садовник и палач наполнил свой досуг. Есть в «Стансах» красноречивые строки , рисующи е духовный контакт поэта с миром , есть и строки с раздумьем о нел епости и бессмысленности разлуки его со в сем , что ему было кровно близко : Проклятый шов , нелепая затея. Нас разлучили . А теперь пойми – Я должен жить , дыша и большевея, И перед смертью хорош ея, Еще побыть и поиграть с людьми. «Стансы» – очень значительное и знам енательное произведение мандельштама . Не случайно здесь само «пушкинское» заглавие стихов , настраивающее их камертоном «надежды , славы и добра». В середине тридцатых годов , когда Гитл ер имуссолини не только лелеяли звери ные планы захвата «места человека во всел енной» , но уже и обрушили свою «палицу дикаря» сначала на Абиссинию , чтобы затем опустить ее на Испанию , и тень войны готова была уже пасть на всю Европу , читатель стиха вспомни т и строфы мандельштама 1923 года , когда поэт возвысил свой голос поэта и гражданина : Опять войны разноголосица На древнем плоскогорье мира, И лопастью пропеллер лоснится, Как кость точеная тапира. Как шапка холода альпийского Из года в год , в жару и лето Н а лбу высоком человечества Войны холодные ладони… И так же , как и раньше , клеймя звериный лик войны , мечтал о временах , ког да люди вновь смогут дышать благородным э фиром , поэт и ныне восславил час желанного и неизбежного торжества «отверженного мира» и «ос корбленной эры». Продолжив в 1937 году потрясающую по духо вной мощи и поэтической силе тему , Мандель штам создает одно из вершинных своих твор ений – «Стихи о неизвестном солдате» , сла вящие человека и человечность , клеймящие позо ром и проклятием звериную бес человечность убийц : …Для того ль должен череп развиться Во весь лоб - от виска до виска – Чтоб в его дорогие глазницы Не могли не вливаться войска ? Как он знал цену «месту человека во вселенной» , счастливому небохранилищу» , названн ому им «раздвижным и прижизненным домом » . Но всегда , в самые тяжелые годы , пер ед лицом самой грозой раскачки «маятника судьбы» поэту было на родине «больше неба » , хотя бы в том же Воронеже : Где больше неба мне – там я бродить готов – И ясная тоска меня не отпускает От молодых еще воронежских холмов К всечеловеческим – яснеющим в Тоска не. А бродить он был готов . «Хаиды-баиды – поедем в Азербайджан !» – любил он шутить . А в стихах колдовал : О , бабочка , о , мусульманка, В разрезанном саване вся – Жизняночка и умиранка, Такая больш ая – сия… Крым , Армения , Грузия были едва ли не счатливейшими вехами его путешествий. И вставала в стихах таврида , где е му мерещились границы эллинского духа : …В каменистой тавриде наука Эллады – и вот Золотых десятин благородные ржавые грядки … И снился ем у Тифлис – «ковро вая столица» , «черноволосый и разноголосый» г ород . Его виденье , возникающее в «хмельной для глаза оболочке света» , до конца дней будет сопровождать поэта. И возникал Ереван , вдохновляющий поэта на одно из лучших его циклов , очень родственн ый ему своей суровой красочност ью , своей сарьяновской статью , гордым и му жественным небогатством , то есть богатством е ще большим : …Ах , Эривань , Эривань ! Не город – орешек каленый, Улиц твоих большеротых кривые люблю В авилоны. О побывке поэта в Ереване круп ным планом выделяется фраза из скупой странички воспоминаний Гургена Маари , значит ельная хотя бы по именам , называемым в ней : «Потом я еще как-то раз встретил его у Черенца . Они разговаривали о поэз ии , о Есенине , Маяковском , Багрицком» . А как знаменательн о здесь само упоминани е о дружбе мандельштама с Черенцем и каким закономерным звеном восполняет оно зол отую цепь дружбы Мандельштама и Черенца с Тицианом Табидзе и Паоло Яшвели… Грузия впервые оказалась представленной в поэзии мандельштама в облике…петербу ргск ой красавицы - грузинки Саломеи Андрониковой , к оторой поэт посвятил ряд стихотворений , вошед ших позднее в сборник « Tristia » (Марина Цветаева пи сала в своем мемуарном очерке о Мандельшт аме : «В книге « Tristia » стихи «В разноголосице девичес кого хора» , «н а розвальнях , уложенных соломой» …принадлежат мне , стихи же «Соломинк а» и ряд последующих – Саломее Николаевн е Гальперн , рожденной кн . Андрониковой…» ).Это та самая «красавица тринадцатого года» , кот орую вспоминала Анна ахматова в 1940 году , св язывая ее им я с именем Мандельш тама : Всегда нарядней всех , всех розовей и выше, Зачем всплываешь ты со дна погибших лет ? И память хищная передо мной колышет Прозрачный профиль твой за стеклами к арет. Как спорили тогда – ты ангел или птица ! Соломинкой назвал тебя поэт. Равно на всех сквозь черные ресницы Дарьяльских глаз струился нежный свет. Стихи , посвященные ей , датированы 1916 годом . Но нити , связывающие Саломею Андроникову , - а тем более стихи Мандельштама , - с Грузие й , были , разумеется , очень тонки , если и не впо лне иллюзорны . В 1917 году , вспоми ная лето прошлого года , проведенное в Крым у , коктебеле , в гостях у Волошина , в др ужбе с Мариной Цветаевой , предаваясь аттическ им грезам , мандельштам повторял упоенно : «Золо тое руно , где же ты , золотое руно ?» Однако перво е свидание с Колхидой , вернее , обстоятельства , ему предшествующие и сопутствующие , оказались , весьма далекими от этих романтических грез . Вновь очутившись в Крыму в разгар гражданской войны , Ман дельштам был арестован врангелевцами , которые сочли его больше в истским шпионом . Лишь усилия Максимилиана Волошина спасли поэ та от расстрела . Из крыма Мандельштаму уда лось выбраться в Батуми , где меньшевистские власти умудрились принять его уже за д войного агента – и Врангеля и большевико в – и тоже засадили в тюрьму , и з которой его вызволили опять-таки поэ ты – на этот раз грузинские , случайно приехавшие в Батуми и прочитавшие в га зете сенсационную версию о «двойном агенте» . Так очутился Мандельштам в Тбилиси , где был окружен любовью и заботой своих новых друзей – Тициа н а Табидзе и Паоло Яшвили . В Тбилиси встетился ман дельштам с Ильей Оренбургом , описавшем в с воих мемуарах и эту встречу и две осе нние недели 1920 года , проведенные там уже вм есте и показавшиеся им «лирическим отступлени ем» : «Каждый день мы обедали , более т ого , каждый вечер ужинали . У Паоло и Тициана денег не было , но они нас принимали с роскошью средневековых князей . Никогда дотоле я не был на Востоке , и старый Тбилиси мне показался городом из «Тысячи и одной ночи» . Мы бродили по нескончаемому Майдану : та м продавал и бирюзу в смоле и горячие лепешки , ан глийские пиджаки и кинжалы , кальяны и грам мофоны , пахучие травы и винтовки… Торговцы зазывали , торговались , расточали цветистые комп лименты , клялись жизнью многочисленных домочадцев …Мы побывали в серных баня х …В древних храмах мы глядели на каменных цариц , к которым ласкались барсы . Мы восхи щались в духанах картинами Пиросманишвили , гр узинского Руссо , художника – самоучки , которы й за шашлыки и вино расписывал стены погребков . Он был прост , патетичен , поражал у м елой композицией и полнотой света… различные века существовали в этом удивительном городе…Все время я был с новыми друзьями , которых сразу полюбил : с Паоло Яшвили и Тицианом Табидзе…Тициана и паоло любили многие русские поэты – и есенин , и Пастернак , и Ти х онов , и Заболоцкий , и Антокольский . А мы бы ли первыми советскими поэтами , которые нашли в Тбилиси не только душевный отдых , н о и романтику , ощущение высоты , толику кис лорода – я говорю и о горах , и о людях – нельзя ведь отделить Паоло и Тициана от окружаю щ его их п ейзажа … Альпы во Франции - спорт , туризм , санатории , лыжи , гостиницы , рюкзаки , открытки . А без кавказа трудно представить себе русскую поэзию : там она отходила душой , там была ее стартовая площадка… Но я сейчас пишу всего-навсего о двух коротких н еделях 1920 года , когда грузинские друзья пригрели и приютили нас . Друзей этих уже нет , остается поклониться горам Грузии . Яшвили и Табидзе проводили нас по Военно-Грузинской дороге до первого привал а , и сейчас еще в моих ушах звучит высокий пронзительный голос Тициана : «На холмах Грузии лежит ночная мгла ; шу мит Арагва предо мною . Мне грустно и л егко ; печаль моя светла ; печаль моя полна тобою»…» Лиризм этих воспоминаний и их благоро дная элегическая тональность рождены временем – ушли годы , люди , жизнь… А то г да , той осенью , тбилиси , естественно , открылся гостям главным образом своею экзотической стороной и восточным колоритом . Это зафикси ровано в воспоминаниях Эренбурга , сказавшись в свое время и в знаменитых стихах Ма ндельштама , написанных по возвращению в Р оссию в том же 1920 году : Мне Тифлис горбатый снился, Сазандарей стон звенит, На мосту народ толпится , Вся ковровая столица, А внизу Кура шумит… Стихи эти , и вызвавшие их воспоминания долго жили в душе поэта и обогащенны е новыми впечатлениями 1930 года , д али че рез семнадцать лет , при обстоятельствах куда менее счастливых , удивительные выходы . А в 20-х годах они продолжали звучать все так же озорно и ликующе , о чем поведал в своей новой , воистину волшебной прозе Валентин Катаев , назвавший эту прозу , как б ы аукнувшись с мандельштамовским образом колодца , отражающего под Рождество семиплавниковые звезды , - «Святым колодцем». Мандельштаму снился в Москве Тифлис , а Катаеву – Мандельштам и его стихи о Тифлисе и фантасмагория вызванных этим с ном видений разных л ет , взаимопереплетенн ых и сфокусированных в этой лучшей точке земного шара : «… Этой ночью мне долго и сладко снился Осип Мандельштам , бегущий в дожде по Тверскому бульвару при св ете лампионов , мимо мокрого чугунного Пушкина со шляпой за спиной , вслед за э к ипажем , в котором я и Олеша увозили Надюшу . Надюша – это жена Манд ельштама , Надежда Яковлевна… Мы увозили ее на Маросейку угол Покровского бульвара , в пивную , где выступали цыгане… У нас это называлось : «поедем экутэ де богемьен» . М ы держали Надюшу с обе и х стор он за руки , чтобы она не выскочила сду ру из экипажа , а она , смеясь , вырывалась , кудахтала и кричала в ночь : - Ося , меня умыкают ! Мандельштам бежал за экипажем , детс ким , капризным голосом шепелявил несколько в нос : - Надюся , Надюся…Подождите ! Возьмит е и меня…Я тоже хочу экутэ !… А мы вместо того , чтобы ехать на Маросейк у угол Покровского бульвара , почему-то ехали в грузинский ресторан… шел дождь , и мы все-таки втащили Надюшу за руки на вт орой этаж в отдельный кабинет… сюда нам принели бутылочку «тели а ни» , а как только его принесли , тотчас появился мокрый и возбужденный Мандельштам , прибежавший по нашему следу , и он сейчас же н ачал с завыванием и очень внушительно – «как Батюшков Дельвигу» ! – читать новые стихи , нечто вроде : Я буду метаться по табору ул и цы темной За веткой черемухи в черной рессорной карете, За капором снега , за вечным за мел ьничным шумом… И так далее – можно проверить по книжке мандельштама , если ее удастся дост ать , - мне именно так и приснилось : «если ее удастся достать» , а Манднльштам мо его старого сновидения тем временем сел п ить «телиани» , вспомнил гористую страну и , шепеляво завывая , стал вкрадчиво и вместе с тем высокомерно , даже сатанински-гордо дек ламировать о некоей ковровой столице , раскину вшейся над шумящей горной рекой , и о н екоем духанчике , где «вино и милый плов»…» В мае 1938 года Мандельштам был вторично арестован и осужден на пятилетний срок . В середине октября он попал на пересыл ьный лагерь 3 / 10 «Вторая речка» под Владивостоком . Смер ть пришла к нему в сталинских лагерях. Он был репрессирован за стихи , унич ижительно рисовавшие Сталина . Но даже если бы не было антисталинских стихов , мандельшт ам все равно был бы уничтожен – сам строй его мышления не вписывался в и деологию построения коммунизма . Точная дата и обстоятельства г ибели Осипа Мандел ьштама многие годы были неизвестны . В книг е воспоминаний вдова поэта Надежда Мандельшта м приводит ряд версий на этот счет. «В июне сорокового года брата осипа Мандельштама , Шуру , вызвали в ЗАГС Бауманско го района г Москвы и вручили ему дл я меня свидетельство о смерти Мандель штама . Возраст – 47 лет , дата смерти – 27 декабря 1938 года . Причина смерти – паралич сердца. По сведениям Хазина (сидевшего в том же лагере , что Мандельштам ) Мандельштам умер во время сыпного тифа. По рассказам другого лагерника , Каза рновского , Мандельштам умер так : 2Однажды , несмо тря на крики и понукания , Мандельштам не сошел с нар . В те дни мороз крепч ал…Всех погнали чистить снег , а Осип остал ся один . Через несколько дней его сняли с нар и увезли в больницу . Вскоре К азарновский услышал , что м андельштам умер и его похоронили , вернее , бросили в яму… Хоронили , разумеется , без г робов , раздетыми , если не голыми , чтобы не пропадало добро , по нескольку человек в одну яму – покойников всегда хватало , - и каждому к ноге привя з ывали бирку с номерком». Некто Р ., тоже поэт , приводит третью версию гибели поэта. «Ночью , рассказывает Р ., постучали в ба рак и потребовали «поэта» . Р . испугался но чных гостей – чего от него хочет шпа на ? Выяснилось , что гости вполне доброжелатель ны и попр осту зовут его к умирающ ему , тоже поэту . Р . застал умирающего , то есть Мандельштама , в бараке на нарах . Бы л он не то в бреду , не то без сознания , но при виде Р . сразу пришел в себя , и они всю ночь проговорили . К утру Мандельштам умер , и Р . закрыл ему глаз а . Дат , конечно , никаких , но место указано правильно – «Вторая речка» , пересыльный лагерь под Владивостоком. И , наконец , по свидетельству физика Д ., мандельштам скорее всего умер в изолято ре в период между декабрем 1938 г . и апре лем 1939 г. Только в 1989 г исследователям удалось добраться до личного дела «на арестованн ого Бутырской тюрьмы» Осипа Мвандельштама и установить точную дату смерти поэта . Он умер 27 декабря 1939 года в 12.30, а похоронили уже в начале 1939 года. *** Лишь в середине 1960-х годов нач а лся медленный процесс возвращения стихов Манд ельштама читателю . Вся его поэзия содержит удивительные прозрения , драматические и трагиче ские ноты звучат в его стихах , говорящих не только о трагедии личности , но и о трагедии судьбы народа , целого поколения : Помоги , Господь , эту ночь прожить, Я за жизнь боюсь , за твою рабу… В петербурге жить – словно спать в гробу. Молитва , обращенная к Господу , жизнь е му сохранить не смогла , а душу он убер ег . Список использованной литературы : О . Мандельштам . Стихотворения ( «Библиотек а поэта , Большая серия ). «Вопросы литературы» Семенко И . М . Поэтика позднего О . М андельштама (от черновых редакций к окончател ьному тексту ). Москва , 1986 О . Манд ельштам . Собрание сочинений в двух томах . Москва , «Художественная литерату ра» , 1990. Лукьянова Е . Г ., Лукьянов С . А . «Инте грированный курс литературы» 2001г. «Тысяча и одна смерть» . Издательство « Вагриус» , 1995 г.
© Рефератбанк, 2002 - 2018